Официальный сайт журнала "Экология и Жизнь"
You need to upgrade your Flash Player or to allow javascript to enable Website menu.
Get Flash Player  
Всё об экологии ищите здесь:
  Сайт функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям  
Сервисы:
Каналы:
Каналы:
Блоги:
Дайджесты,
Доклады:

ЭКО-ВИДЕО



Реклама


Translate this page
into English

Translate.Ru PROMT©


Система Orphus


Главная Интервью / Talk Новое понимание Истины. Никита Моисеев "Лекции по современному рационализму"

Новое понимание Истины. Никита Моисеев "Лекции по современному рационализму"

НИКИТА НИКОЛАЕВИЧ МОИСЕЕВ, КУРС ЛЕКЦИЙ «СОВРЕМЕННЫЙ РАЦИОНАЛИЗМ»

23 августа исполняется 101 год со дня рождения Никиты Николаевича Моисеева, ученого, который сумел сделать математику инструментом практического исследования общество, климата и экологию -  сложных систем, с невероятным трудом поддающихся моделированию. Обобщая опыт в своих лекциях, прочитанных в 90-х годах, он обращается к анализу главных инструментов исследования – первопонятий науки и убеждений самого ученого.

В данной публикации собраны лекции, посвященные анализу рационалистических концепций, тогда как блок лекций, посвящённых универсальному эволюционизму, будет опубликован отдельно.

Лекция 1  ПЕРВОПОНЯТИЯ

1.1 Об истоках мировоззрения

1.2. Эмпирические обобщения

1.3. Проблема выбора начала (начального уровня физических знаний)

Лекция 2 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О КЛАССИЧЕСКОМ РАЦИОНАЛИЗМЕ

2.1. Истоки классического рационализма

2.2. Парадигма классического рационализма

2.3. Абсолютность классических ограничений и неограниченная власть

2.4. Абсолютная Истина может быть познана лишь Абсолютным Наблюдателем.

2.5. Понятие о редукционизме

Лекция 3 КРИЗИС КЛАССИЧЕСКОГО РАЦИОНАЛИЗМА И НОВЫЕ ИДЕИ

3.1. Истоки критики

3.2. Расставание с простотой

3.3. Человек возвращается во Вселенную

Лекция 4 ТРИВИАЛЬНЫЙ ПОСТУЛАТ СОВРЕМЕННОГО РАЦИОНАЛИЗМА

4.1. Существует лишь то, что наблюдаемо или может быть сделано таковым

4.2. Проблема локализации (выделения) элементов системы

4.3. Новое понимание Истины

4.4. Стохастичность и неопределенность

4.5. Отказ от тривиального представления о причинности

 

Лекция 1  ПЕРВОПОНЯТИЯ

1.1 Об истоках мировоззрения

Мы только что пережили эпоху, когда считалось, что у людей должно существовать одно единственное и к тому же правильное мировоззрение. На самом деле у каждого человека оно свое, и можно говорить лишь о некоторых его общих универсалиях. Само понятие правильное мировоззрение мне представляется лингвистическим и философским нонсенсом и должно быть исключено из научного лексикона.

Огромную и особую роль в формировании миропредставления играет общение с природой. Я думаю, что чистое звездное небо, которое каждую ночь видели над собой кочевники ближневосточных пустынь, его необъятность и величественность, которые совершенно по-особому воспринимаются в этих пустынях, в немалой степени содействовало появлению на этой небольшой территории трех крупнейших мировых монотеистических религий (столь качественно отличающихся от религий Индии, Китая…). Все эти обстоятельства важны для человека и анализ их места в процессе формирования мировоззрения очень непрост.

Влияние на человека, на характер его духовного мира и мировоззрения, в частности, проходит на фоне по меньшей мере трех источников, которые доступны изучению. Может быть, их роль имеет решающее значения в обсуждаемом процессе.

Эзотерический источник. Прежде всего, это традиции и мифы, которые на протяжение многих десятков тысяч лет и были основой мировоззрения в то долгое время, когда оно было еще достаточно универсальным, не распадаясь на индивидуальные, групповые мировоззрения. Когда люди жили, следуя жестким канонам, которые им диктовала природа. Да и сейчас еще традиции и мифы играют в нашей жизни заметную роль. Особенно в процессе семейного воспитания. И их влияние нельзя игнорировать. Может быть, не очень точно, но этот источник мировоззрения я бы назвал эзотерическим, идеей опоры на накопленные древние знания. Он может играть в отдельных случаях решающую роль в формировании мировоззрения, а значит, и в судьбе человека.

Религия. Второй источник, формирующий мировоззрение, это религия. Или, лучше сказать, идея Бога. Эта идея возникла уже на гораздо более позднем этапе развития человечества. Постоянно развиваясь, религии превращались в системы взглядов, жизненных принципов, определявших в известные периоды истории судьбы народов и целых континентов. Во многих странах религии (прежде всего в странах ислама) и сейчас являются не просто системой верований, но и образом жизни, где церковь не отделена от государства. Где собственно и церкви в европейском (христианском) смысле вовсе и нет: есть вера в единого Бога, переплетенная с образом жизни, системой нравственности, правопорядка и т. д. Жизнь регулируется шариатом, обширной системой правил, определяющих, практически все стороны деятельности и быта правоверных мусульман. Заметим, что эзотерическая идея внутреннего бытия на основе древних знаний, т. е. мифов, легенд, поверий, порой (но именно порой) отлично уживается с идеей Бога. Следует заметить, что в последние века роль религий в определении мировоззренческих нормативов, даже в странах ислама (не говоря уже о христианских странах), во многом изменилась, уступив место иной системе принципов, рожденных рационалистическим мышлением и наукой. Однако я не исключаю возможности нового взлета религиозного сознания и усиления его роли в формировании мировоззренческих парадигм. Причин тому много. Первую я вижу в существовании определенной внутренней потребности в вере в нечто сверхъестественное, которая свойственна духовному миру человека. Любая религия – это феномен истории. Она возникает в определенных условиях, под действием тех или иных причин, стимулируется личным воздействием, особенностями цивилизации. Она развивается, ее доктрины эволюционируют; она может и вовсе исчезнуть, как исчез буддизм в Индии. Или в Индонезии, где ислам сменил индуизм. Но потребность в вере в нечто Высшее, недоступное человеческому сознанию, видимо, вечна! Вспомним слова И.В. Гете: zu etwas hoheren sind wir geboren – к чему-то высшему мы рождены! Эта потребность, это мироощущение может присутствовать у данного конкретного человека или нет – это уже другой вопрос. Но религиозное чувство заполняет определенные лакуны в духовном мире человека, которые не могут заполнить никакие знания. В самом деле, ведь наука отвечает лишь на вопрос «как?» – как те или иные следствия порождаются теми или иными причинами. Но есть и еще один вопрос – «зачем?» ( «почему?») – зачем существует мир, Вселенная, человек, почему возникает бытие. Такой вопрос не приемлет наука, но от него нельзя отмахнуться, он всегда остается вопросом, и каждый человек отвечает на него по-своему. Порой даже не осознавая, что он на него отвечает. О неизбежности существования этих двух вопросов «как?» и «зачем?», о их неразрывности и писал Гете. Эта вторая причина, второй источник мировоззрения, связан с особенностями духовного мира человека. Особое значение религия приобретает в минуты роковые, когда над народом нависает реальная опасность. Это эмпирический факт – а роковые минуты, как я это постараюсь показать, приближаются. С их приближением человек теряет веру в науку и в силу традиционной культуры перед лицом катастрофы, отвратить которую они не способны. Разве мы не видим происходящей деградации западной культуры, появления массовой культуры с ее волнами порнографии, разрушения семейных традиций, интеллектуальной жизни и т. д.? И в эти времена разочарования снова поднимается интерес к религии, растет ее значение в жизни общества. Человек ищет ответа там, где пасуют рациональные знания. Но при этом не обязательно происходит возврат к традиционным религиям. Появляются новые веры и секты, далеко не всегда консолидирующие общество. К этим вопросам я еще буду вынужден возвращаться.

Падение роли (и престижа) религии в жизни практически всех христианских народов стало почти аксиомой. Однако попытки понять истинные причины этого явления, необходимость модернизации определенных доктрин, а самое главное – характера деятельности, отвечающей потребностям духовного мира современного человека, свойственны разве только определенным группам лидеров католической церкви во главе с самим папой. Православная церковь, к сожалению, очень догматична и архаична, она слабо откликается на изменение духовных потребностей людей и благодаря этому открывает простор для деятельности различных сект и личностей, прямо спекулирующих на духовных запросах людей. Да и мирские интересы уж очень четко просматриваются в деяниях некоторых отцов церкви.

Примечание автора: Я думаю, что потребность в божественном возникает лишь на определенном этапе развития духовного мира человека, может быть, даже лучше сказать, что это Бог приходит к человеку на определенном этапе антропогенеза, когда человек выделяет себя из Природы (возникает внутренний мир и человеческая личность — вместе с ним). Мне кажется, что подспудно человек чувствует искусственность такого выделения и стремится вернуться к Богу – поэтому грядущий этап антропогенеза, этап перехода в ноосферу, может быть, и будет означать такое слияние, как думал Тейяр-де Шарден. Я вернусь к этому вопросу в последней части моей книги, когда буду обсуждать с позиций рационализма идеи Тейяра-де Шардена и В.И. Вернадского.

Хотя проблемы связи мировоззренческих начал с системой традиций и религиозными воззрениями очень важны и относятся к сфере чисто гуманитарных знаний, я постараюсь оставить их обсуждение в стороне: они требуют иной компетенции и иного настроя мысли**.

**Представление об этом настрое мысли дает такая фраза из работ Н.Н.Моисеева:» В отличие от Тойнби, я полагаю, что не религия формирует цивилизацию, а цивилизация усваивает те нравственные принципы и то религиозное миропонимание, которое в наибольшей степени отвечает цивилизационным традициям народа. Т.е. цивилизация «выбирает религию т приспосабливает ее под свои потребности и идеалы. … Я убежден, что возможности любой цивилизации в основе которой лежит индивидуализм, представление об избранности, патологическая убежденность в собственном превосходстве и исключительности, исчерпаны. Подтверждение этой мысли я нахожу в общем падении культуры Запада, снижении уровня образованности „образованных людей“, в поп-музыке, отсутствии интереса к настоящему искусству. Культ абсолютного индивидуализма, чистогана, максимальной прибыли – естественное развитие событий, начавшихся в 17 веке – результат развития капитализма и утверждения принципа laissez faire – не мешайте деньгам делать деньги… Прим.ред.

Эти два мировоззренческих источника связаны с духовным эмоциональным миром человека, с его алогичным восприятием действительности. Их нельзя игнорировать, ибо сама природа распорядилась так, что два полушария человеческого мозга играют весьма разную роль в его жизнедеятельности: одно полушарие отвечает за эмоциональную сферу, я бы сказал за целостное восприятие того или иного феномена, другое – за логическое мышление.

Идея Природы. Третий источник мировоззрения современного человека – это идея Природы, которую должны дать наука и, прежде всего, естествознание. Идея Природы должна быть развернута так, чтобы человек мог опереться на нее, жить в ней, обеспечивая свое будущее. Принято говорить, что мировоззрение должно включать знания об окружающем мире, мире, в котором мы живем, знания, связанные со способностями человека предвидеть некоторые следствия нашего, т. е. антропогенного воздействия на этот мир. Я буду очень осторожно использовать термин «знания» и стараться по мере возможности объяснять тот смысл, который я в него вкладываю. Как мы увидим позднее, в этом термине сейчас уже нет былой однозначности и того представления о знаниях, которое было свойственно естествознанию XIX века.

В данной книге я собираюсь обсудить лишь этот третий источник формирования мировоззрения. Я вовсе не отвергаю и даже не преуменьшаю значения традиций как своеобразного экстракта общественного опыта, а тем более религиозного восприятия окружающего мира и религиозного опыта в судьбах человека. Но моя задача более узкая: не проблема формирования мировоззрения как феномена человеческого бытия, а обсуждение тех особенностей, которые вносит в него современное научное видение мира, дающее определенный инструмент, позволяющий использовать эмпирический опыт.

Объемы информационных лавин, которые обрушились на человека ХХ века, столь изменили классическое представление о научном рационализме, о смысле исходных понятий, что это не могло не сказаться на всем характере нашего миропредставления. И я думаю, именно с обсуждения подобных явлений должно начинаться философское, да и вообще гуманитарное образование человека, имеющего дело с проблемами взаимоотношения человека и Природы. В самом деле, новая информация станет неизбежно менять наше видение положения человека в мире, она будет деформировать традиции, цивилизационные установки, менять само представление об ИСТИНЕ.

 

Я не берусь предсказывать, каким будет облик мира и человечества даже в ближайших десятилетиях, но глубоко убежден в том, что людям будет куда легче совершить переход в новое состояние, если угодно, в новую фазу антропогенеза, если человечество окажется достаточно вооруженным не только конкретными знаниями, но и определенной мировоззренческой парадигмой. Духовному миру человека понадобится определенный настрой, ориентация на новую структуру ценностей, столь же непохожую на современную, как структура ценностей жителей греческого полиса была непохожа на представления австралопитеков, вышедших три миллиона лет тому назад из тропического леса в неприветливую и опасную саванну.

Мы говорим о смутном времени в России, и такое словосочетание не только вполне оправдано, но и воспринимается обществом как естественное выражение реальности. Но задумывались ли мы, что уже, вероятно, настало время говорить о том смутном времени, которое надвигается на все планетарное сообщество. А выход из любого смутного времени требует утверждения некой ясности, некой общей цели и общего понимания, пронизывающего духовные миры всего множества людей, населяющих планету. Такое понимание, как показывает история человечества, приходит, чаще всего (если приходит) в результате действия стихии человеческих страстей и моря крови. Пример тому – результаты религиозных войн в Европе, стоивших жизни двум третям населения Германии. Но, может быть, есть и другой путь? Во всяком случае, такой вопрос необходимо должен быть поставлен, и люди обязаны попытаться его решить! И для его осознания могут оказаться нужными философские системы и картины мира. А вероятнее всего, и некоторая общая философия выживания или стратегия человечества!

1.2. Эмпирические обобщения

В основе моих рассуждений, когда они носят философский или методологический характер, всегда будет лежать принцип, который хорошо обозначил В.И. Вернадский, употребив термин эмпирическое обобщение. Его смысл состоит в том, что в качестве отправных позиций для любого анализа должны использоваться утверждения, согласные (не противоречащие) эмпирическим данным, т. е. нашему опыту – опыту, приобретенному в нашей практической деятельности. Следование этому принципу позволяет повысить вероятность реализации предполагаемого развития событий, но, разумеется, не дает гарантий в том, что выводы, полученные на основе эмпирических обобщений, будут обладать абсолютной достоверностью. Эмпирическое обобщение – это тоже всего лишь интерпретация.

Примечание автора: Итак, эмпирическое обобщение – это всегда некоторая интерпретация реальности, и она не единственна: одному и тому же множеству эмпирических данных могут отвечать разные эмпирические обобщения. Одними и теми же красками можно нарисовать совсем по-разному один и тот же пейзаж. И никакой конечный опыт не может устранить неоднозначности интерпретаций. Развитие интеллекта и новых знаний тоже не может сделаться гарантом однозначности, ибо новое знание вскрывает новые пласты проблем, исключающие возможность замкнутой системы аксиом! Человек всегда принимает решения в условиях риска и неопределенности, устранить которые невозможно.

В своей основе используемый мной эмпирический принцип опирается на более глубокие утверждения, которые уже носят первичный характер – их уже нельзя доказать, нельзя свести к более простым, даже нельзя определить – их надо либо принять, либо отвергнуть. Главным из таких утверждений является следующее: мир, вся окружающая нас Природа принимаются как реально существующие. А Вселенная не есть данность, а история. Эти утверждения и есть первичное: они не расшифровываются, также как и смысл слова «существующие». Сформулированное утверждение либо отвергается, либо, как мной, принимается без доказательства и комментариев. И в этом я вижу основное отличие от позитивистов, допускающих, что материальный мир и все окружающие нас вещи существуют лишь в нашем воображении. Если Альберт Эйнштейн не раз говорил, что он не видит вреда в том, чтобы принять вещь за объективно существующую, то я этот факт постулирую. Еще раз: доказать подобное утверждение невозможно. Можно лишь безоговорочно принять его, либо отвергнуть.

Более того, в качестве подобного первоутверждения я принимаю и само словосочетание «объективно существующее», ибо объяснить его смысл невозможно, как доказать или опровергнуть существование Бога. Позднее, как увидит читатель, я буду очень осторожно употреблять и синоним этого утверждения – выражение «есть на самом деле». И в то же время, не имея возможности доказать, что-то  или иное «есть на самом деле», я тем не менее верю, что окружающее существует на самом деле. Несмотря на эту исходную нелогичность и противоречивость, такое утверждение позволяет мне говорить о том, что познание имеет смысл и может быть использовано человеком по его усмотрению. А значит, и делает всю мою деятельность оправданной. И способной служить человеку в его многотрудной жизни.

Примечание автора: Может показаться, что мои рассуждения не удовлетворяют стандартам строгости. Но сегодня мы начинаем осознавать, что понятия строгости и логичности на самом деле весьма условны. Это стало особенно очевидным после знаменитой работы Геделя, показавшей, что доказать непротиворечивость арифметики нельзя, оставаясь в рамках арифметики. Для этого мы должны выйти за пределы объекта анализа. Вот почему для обеспечения непротиворечивости мы должны неограниченно расширять область наших представлений (что, очевидно, невозможно), либо принять неизбежность опоры на шаткий фундамент необъясняемых первопонятий. Другими словами, довериться своей интуиции. Если при этом нам удастся выстроить систему суждений, позволяющую делать предсказуемые выводы, то мы и добьемся цели, которую ставит научный (или философский) анализ.

Таким образом, с самого начала я оперирую понятиями, объяснить смысл которых я не умею. Это некоторые первопонятия, с которыми я буду обращаться как с аксиомами. Это позволит нарисовать некую картину мира, в которой эти первопонятия обретут известное «правдоподобие» – термин, который я принимаю тоже на интуитивном уровне.

Позднее я буду пытаться объяснить (точнее – прокомментировать, проиллюстрировать) свое отношение к вопросам познания и его объективности. Но с самого начала я хочу связать свои рассуждения с той антипозитивистской позицией, которая, как мне представляется, лежит в основе любого рационалистического анализа и объективно присуща мне как исследователю – по-другому рассуждать я просто не умею.

Итак, еще раз. В основе рационалистического миропонимания: лежит ВЕРА в то, что наши эмпирические обобщения нас не обманывают – мир (Универсум) существует на самом деле – и логические выводы, которые мы делаем на их основе, позволяют служить благу человека в том смысле, в каком человек понимает свое благо!

1.3. Проблема выбора начала (начального уровня физических знаний)

В одной из своих работ я назвал ХХ век веком предупреждения. Целый ряд фактов, о которых мне еще придется говорить, показывает, что тому ходу общепланетарного эволюционного процесса, в рамках которого возникла современная цивилизация, предстоят качественные перемены. Меняется само взаимоотношение человека и биосферы, его место в Природе. Как говорил В.И. Вернадский еще в начале ХХ века, человек превращается в основную rеологообразующую силу планеты. Я бы еще добавил – в силу, направляющую развитие биосферы.

Имеет место пугающая двойственность: с одной стороны, растет зависимость человека от изменения характеристик биосферы, а с другой – влияние человека, его активности на параметры окружающей среды. Становится очевидным, что биосфера и человек – некая единая система! В этих условиях людям нужны новые знания, новое мировоззрение. И кажется, уже многое приходит. Может быть, медленнее, чем это необходимо человечеству, для того чтобы предотвратить надвигающийся кризис, но уже многое мы видим совершенно в ином свете, чем это видели люди, жившие в начале века. Причина тому очевидна: в нашу жизнь вошло множество новых явлений, происходящих не только в природе, но и в обществе. Они-то и позволили назвать уходящий век веком предупреждения. Предупреждения о том, что возможности тысячелетия существовавшего порядка уже исчерпаны.

И в ХХ веке мы не просто узнали множество новых фактов, с ними пришло новое понимание ИСТИНЫ, новое видение человека в Универсуме и биосфере. Этот век предупредил людей о грядущих катаклизмах, но внес и новое содержание в само понимание научного метода.

Решающую роль в формировании нового рационалистического мировоззрения сыграли успехи физики и прежде всего открытия величайшей из наук, созданных человечеством – науки о микромире, квантовой механики. Благодаря этим открытиям человек перестал быть внешним наблюдателем: оказалось, что он видит мир изнутри. И это видение постепенно распространилось и на другие области знания. Вот почему, ориентируясь на гуманитарные проблемы, я тем не менее начну разговор с физики. И здесь я сталкиваюсь с одной совершенно нетривиальной трудностью.

Каждое десятилетие нам доставляет новые факты, погружающие нас в новые глубины материального мира, понимание которых требует все более и более высокого профессионализма. Поэтому для изложения той мировоззренческой позиции, которую я пытаюсь обрисовать, мне необходимо говорить о современной физике. Но при этом я должен избежать погружения во множество очень важных деталей. Другими словами, передо мной стоит задача выбора некого начального уровня знаний, позволяющего нарисовать целостную картину, доступную неспециалисту. Значит, приняв какие-то факты за исходные, я вынужден игнорировать множество идей, появившихся в послевоенные десятилетия. С полным пониманием ущербности такой позиции я буду опираться лишь на те факты из современной физики, на те ее положения, которые качественно меняют наше видение взаимоотношений человека и окружающего мира, лишь на тот минимум, без которого я был бы лишен возможности сколь-нибудь внятно объяснить свою энвайроментальную позицию.

И последнее. Я хотел бы сразу обратить внимание на условность предлагаемой интерпретации Картины Мира, поскольку одни и те же факты могут порождать разные толкования. Кроме того, речь будет идти лишь о схеме такой картины, причем весьма упрощенной. Я постараюсь показать существование зияющих пустот в эмпирическом материале. Иногда их удается заполнить правдоподобными гипотезам, содержание которых остается на совести (или интуиции) автора. Но иногда даже и этого не удается сделать. И все же, по моему глубокому убеждению, предлагаемая интерпретация позволяет сделать ряд выводов, игнорировать которые нельзя.

Лекция 2 ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О КЛАССИЧЕСКОМ РАЦИОНАЛИЗМЕ

2.1. Истоки классического рационализма

Изложение начнем с небольшого исторического экскурса. Когда произносится слово «рационализм», то обычно имеют в виду такую систему взглядов, суждений об окружающем, которые основываются на выводах и логических заключениях разума. Делая то или иное заключение, человек никогда, разумеется, не может полностью исключить влияние эмоций, традиционной догматичности собственного мышления, интуитивных прозрений и т. д. Другими словами, рафинированного рационализма не существует! Даже в самой рациональной из наук – математике – понятие строгости рассуждений, этого абсолютного выражения рационализма, как теперь мы понимаем, весьма условно. И даже привычное в математике утверждение «что и требовалось доказать» порой не несет однозначного понимания и может быть оспорено. Тем не менее, мы всегда можем отличить рациональный образ мышления, рациональные суждения от суждений иррациональных, основанных, например, на Откровении, мистических или религиозных догматах. Вот в таком нечетком смысле я и буду говорить о рационализме – и как о манере мышления, и как об одном из источников мировоззренческой парадигмы.

Примечание автора: Осторожность, которую я употребляю в стремлении избежать четких формулировок, диктуется не только моим неприятием любой категоричности и догматизма, но и убежденностью в том, что в нашем представлении об окружающем нет и не может быть четких разграничивающих линий, как и четких изначальных понятий. Последнее мы уже видели выше. Четкие формулировки и разграничительные линии можно увидеть только в некоторых условных примерах, о которых я еще буду говорить позднее.

Истоки рационализма как образа или манеры мышления лежат в глубинах древности. По существу, весь строй античного мышления глубоко рационалистичен. И он-то и лежит в основе нашего европейского миропонимания. Отсюда, от этого эллинского корня и пошли современная наука и тот образ мышления, на котором основывается современная европейская цивилизация, столь отличная от цивилизации Востока.

Это различие в цивилизационных установках Востока и Запада, традиционной и технотронной цивилизаций, как их иногда называют, лежит где-то  в глубинах предыстории человеческого общества, в различии изначального образа жизни и, как следствие, в различии биосоциальных законов. О них я буду подробно говорить, как и о характере компромиссов между столь необходимыми для жизни общества консерватизмом и стремлением к поиску нового.

После крушения античного мира в Европе наступили темные века средневековья. Действительно темные, хотя мысль и пытливость никогда не покидали человека. Только наука, просвещение, философия – все это ушло в тень монастырей и кельи схимников. Потому эти века, вероятно, и называются темными. Знания перестают быть объектом общественного интереса и общественной потребностью. И не только знания о природе, но и о Боге. Вспомним, например, о папском запрете вести церковную службу на славянских языках или изучать простым смертным Священное писание*. В результате религия – общение с Богом – превращается в малопонятный, почти жреческий культ. А источником знаний для тех немногих, посвященных, кто был допущен до знаний, становятся не наблюдаемые явления или цепочки логических заключений, а Откровения и тексты христианских древностей. Именно древностей, ибо средневековье отделяет от Рождества Христова целое тысячелетие, как и наше время от средних веков.

*Папа римский Иоанн Х пытался таким образом внести свой вклад в наметившийся раскол между римской и константинопольской ветвями церкви. Для этого 925 году Иоанн Х попытался остановить использование славянской литургии в Далмации и навязать местному населению мессы на латыни. Кроме того, Иоанн Х поручил легатам выступать в качестве посредников, чтобы попытаться остановить войну между болгарами и хорватами.

И все же века глухого средневековья называть темными можно лишь условно. Только в том смысле, что интеллектуальная жизнь оказалась огражденной монастырскими стенами. Мысль человека продолжала биться и выходить за границы дозволенного. Как и в античные времена, рождались замечательные мыслители. Мне особенно хочется вспомнить имена Фомы Аквинского (Аквината) и Уильяма Оккама, о которых я еще не раз буду упоминать. Здесь же я только замечу, что принцип Оккама – не умножай сущностей без надобности – и ныне лежит в основе современного научного мышления.

Значит, не сама мысль отступила в средневековье, а рационализм и вера в силу человеческого разума перестали быть достоянием общества. Но времена меняются, и все постепенно возвращается на круги своя. Первородный грех, заложенный древними греками в основу европейской цивилизации – стремление вкушать от древа знания, однажды проявляется снова, пробивая путь сквозь догматику и схоластику темных веков. В ХIII веке миру явился Данте, посмевший поместить в ад не только королей, но и пап. А за ним явится череда и других вольнодумцев, родится новое удивительное искусство – Европа вступит в эпоху Возрождения. Изменится характер мышления, возникнут все необходимые условия для появления того феномена, который мы называем сегодня наукой.

2.2. Парадигма классического рационализма

Рождение современного научного метода обычно связывают с революцией Коперника – Галилея – Ньютона. Само понятие научной революции здесь достаточно условно, ибо перестройка мышления тянулась столетия, да и эти три великих имени всего лишь символ того процесса, который начался еще в раннем Возрождении и привел в ХVII и ХVIII веках к утверждению той системы взглядов, которую, собственно говоря, и принято ныне называть рационализмом и которому современная наука обязана своими основными достижениями и своим величием.

И все же термин научная революция вполне применим к тому, что произошло в эпоху Возрождения, ибо подверглись коренному слому взгляды, утвердившиеся со времен античности. Прежде всего на смену умозрительной схемы Птолемея пришла система Коперника. Заметим, что система Птолемея, которая упорядочивала видимое движение планет и Солнца, была неким эмпирическим обобщением, также, как и гелиоцентрическая система Коперника, но интерпретация, которую дал эмпирическим фактам Коперник, была неизмеримо проще геоцентрической системы Птолемея. Далее, механике Аристотеля, считавшего, что для поддержания постоянной скорости необходима сила, пришла на смену механика Ньютона. Как теперь мы понимаем, любое накопление знаний приводит к некоторым системообразующим конструкциям, поскольку исследователь всегда стремится разложить свои знания по полочкам – связать в единую систему накапливающиеся факты. По мере увеличения их количества система все время усложняется. И в какой-то момент времени рождается новая точка зрения, позволяющая по-новому выстроить эту систему: она становится более прозрачной, более простой. Такое событие и называется научной революцией. Но, самое главное – люди начали понимать, что означает НАУКА – родился научный метод формирования утверждений о природе взаимосвязей в окружающем мире, который опирается на цепочки логических заключений и эмпирический материал.

Сам термин рационализм весьма емкий, и он может быть использован для описания достаточно разных миропониманий. В этой главе я буду говорить лишь о классическом рационализме, той версии рационалистического мышления, которая сформировалась после эпохи Возрождения и утвердилась в XVII-XVIII веках, в эпоху, которую принято называть эпохой Просвещения. В рамках классического рационализма не только возник и утвердился научный метод, но и целостное миропонимание. Это еще не мировоззрение, охватывающее весь духовный мир человека, а именно миропонимание – некая целостная картина мироздания и процессов, в нем происходящих. И в ее основе лежало представление о Вселенной, возникшее после научной революции Коперника – Галилея – Ньютона.

Можно представить себе, какую грандиозную перестройку всего миро-представления произвели сделанные открытия. После необычайной сложности чисто умозрительной схемы Птолемея, согласно которой планеты двигаются по замысловатым циклам и нанизанным на них гиперциклам, Вселенная предстала вдруг в своей удивительной простоте. Мало того, что планеты, как оказалось, движутся по эллипсам, в одном из фокусов которого находится Солнце. Новые воззрения объяснили, почему все это происходит так, а не иначе! И законы, которые повелевают этим движениям, великие законы Ньютон, оказались необычайно простыми и понятными. Правда, потом появились новые факты и многое стало усложняться, но механистическая точка зрения сохранила свою силу. А новые открытия демонстрировали ее эвристические возможности. В конце концов, уже в XIX веке мир и предстал перед людьми как некоторый необычайной сложности, но все-таки механизм, который был однажды кем-то  и когда-то  запущен и который вечно действует по вполне определенным раз и навсегда предначертанным и вполне познаваемым законам. Последнее утверждение особенно важно: если мы чего-нибудь  сегодня и не понимаем, то завтра наверняка поймем! Такова была вера в неограниченность знания, основанная на фантастических успехах науки. Таков был оптимизм молодого рационализма, от которого нам, увы, во многом сегодня приходится отказываться.

Ну, а человек? Человека в этой схеме просто нет! Он только наблюдатель, неспособный влиять на извечный, раз на всегда определенный ход событий. Однако этот наблюдатель не очень прост: он способен регистрировать происходящие события, устанавливать связи между явлениями, т. е. познавать законы, управляющие механизмом, и благодаря этой способности предугадывать появление тех или иных событий. Но не больше! Еще раз: человек эпохи Просвещения лишь посторонний наблюдатель того, что происходит во Вселенной. Он в представлениях рационализма отодвинут на периферию Универсума.

Хотя рационализм и был порожден эпохой Возрождения, когда человечество вернулось к утерянным и практически забытым ценностям античности, но сколь далека была эта новая система взглядов от того безудержного антропоцентризма, который возник еще в Античной Греции. Человек там был равен богам – во всяком случае он мог с ними сравниться, и дорога на Олимп для него не была закрыта. Он был в силах вмешиваться в происходящее вокруг него – перемещать горы и даже останавливать Солнце. Эту же идеологию гордого человека, преодолевая средневековые воззрения, с удивительным блеском воссоздала эпоха Возрождения. Она открыла не только античное искусство и философию, но и новые страны и континенты. На своих утлых лодочках-каравеллах человек эпохи Возрождения обошел весь Земной шар – казалось, что ему поистине доступно все!*

*Колумб (1451-1506) – ровесник Возрождения, Раннее Возрождение (начало XV — конец XV века), Высокое Возрождение (конец XV — первые 20 лет XVI века). Прим. Ред..

Теперь же в эпоху Просвещения, несмотря на появление научных знаний, человеку отводится лишь скромная роль наблюдателя. Чувство безграничной дерзости уступает место стремлению глубоко познать процессы, протекающие в мире. Место конкистадора занимает исследователь и скептик. Человек эпохи Возрождения уступает место человеку совсем другого покроя. Надо сказать, существа достаточно странного и противоречивого. В самом деле, человек все же не простой наблюдатель. Правда, ему не дано вмешиваться в извечный ход событий и останавливать Солнце, но он способен познавать Истину и ставить ее на службу самому себе – наблюдателю, предсказывая ход событий (если не на Земле, то уж во всяком случае на небосводе). И что еще очень важно: именно в рамках рационализма и возникло представление об Абсолютной Истине, о том, что есть на самом деле – что не зависит от наблюдателя. Добавлю – и от Бога!

Эта убежденность в существовании Абсолютной Истины позволила Френсису Бэкону сформулировать свой знаменитый тезис о покорении Природы: знания, абсолютные знания, нужны человеку для того, чтобы ставить себе на службу силы Природы; изменять законы, действующие в Природе человек не может, но заставить силы Природы служить человечеству он в состоянии.

У науки, у научных знаний появилась цель – умножать силы человеческие. Совершенно иным становится место науки в обществе. Возникает новый антропоцентризм: Природа представляется неким неисчерпаемым резервуаром и предназначена для того, чтобы служить человеку, его прихотям, удовлетворять его безгранично растущие потребности. Возникает новая парадигма, исследование которой поставит однажды человечество на край пропасти.

Я полагаю важным заметить, что только в христианском мире возникло такое утилитарное представление о науке. Результаты наблюдений и изучения природных явлений использовались, конечно, и китайцами, и вавилонянами, и всеми другими народами, но только в христианской традиции возникло представление о науке, как о созидательной силе, как о мощном оружии в руках человека. Наука в эпоху Просвещения перестала быть способом удовлетворения только собственного любопытства или кладезем информации для избранных – посвященных, как в Древнем Египте или средневековых монастырях, – она становится средством покорения Природы, источником новой человеческой активности. Формирование этой системы взглядов, которую мы сегодня называем классическим рационализмом, и наглядные ее результаты совершенно изменили общественный статус науки. В эпоху Просвещения она окончательно вышла из монастырей! Изменилось, конечно, и представление о человеке и его месте в мире: да, он никогда не сравнится с богами, но ему может быть доступно то, что никаким богам прошлого и не снилось! Новая форма антропогенеза открыла кладовую знаний, но, как мы увидим, и ящик Пандоры одновременно!

2.3. Абсолютность классических ограничений – обоснование неограниченной власти

Установление возможности познания законов Природы, открытие способности их использовать для утверждения могущества человека и обеспечения своего гомеостаза (как бы сказал эколог), – одно из самых великих достижений эпохи Просвещения и рожденного ею рационализма. В XVIII веке еще никто не догадывался, что на пути реализации открывавшихся перспектив использования этого могущества человечество подстерегают смертельные опасности. Возможности науки вселяли только оптимизм и веру в будущее.

Но одновременно с ощущением, казалось бы, неограниченных возможностей появлялось и представление и о запретах. Оказалось, что в этом мире, где наука рождает новые знания, существуют и различные ограничения, непреодолимые принципиально! Что существуют законы Природы, которые являются законами для всего сущего. Люди постепенно стали понимать, что в Природе не существует и никогда не родится джинн, подобный тому, которого однажды выпустил из бутылки мальчишка из Басры. Такими ограничениями являются прежде всего законы сохранения – те же законы Ньютона*. Со школьной скамьи мы знаем, что изменение количества движения равно импульсу силы. И никакой джинн не способен изменить количество движения, не найдя для этого необходимой силы. Законы уточняются по мере получения новых знаний, но они остаются законами, управляющими движением, нарушить которые никто не может!

*Здесь имеется в виду возможность вывода закона сохранения механической энергии из второго закона Ньютона. Прим.Ред.

Среди законов, которые были открыты еще в XVIII и XIX веках, существуют такие, которые (в рамках существующих эмпирических данных) носят абсолютный характер. Первый из них – это закон сохранения энергии. Она может переходить из одной формы в другую, но она не может возникать из ничего и не может исчезать. После открытия закона сохранения энергии стала очевидной невозможность создания вечного двигателя, т. е. устройства, которое производит работу, не потребляя энергии. О законе сохранения энергии догадывались уже в XVIII веке, но окончательно он был понят лишь в XIX веке Джоулем и Майером*. Только после этого было строго доказано, что вечного двигателя быть не может. Его созданию мешают не технические трудности, он принципиально невозможен – это запрет Природы!

*В ряду ученых, вложивших свой вклад в открытие закона сохранения энергии, много славных имен. Однако врач Роберт Майер, по всей видимости, первым пришел к правильной формулировке закона сохранения энергии в 1841-42 году, а Джеймс Джоуль начиная с 1843 года экспериментально исследовал превращения энергии – в знаменитом опыте о механическом эквиваленте тепла, а  затем уже Гельмгольц в 1947 году детально обосновал этот закон в книге «О сохранении силы». Прим.Ред.

Вторым эпохальным открытием рационалистического естествознания был закон о возрастании (точнее – не убывания) энтропии в замкнутой системе взаимодействующих объектов, знаменитый второй закон термодинамики. Энтропия – некоторая числовая характеристика системы, которая иногда может интерпретироваться как мера хаоса. Тогда второй закон термодинамики приобретает очень важное звучание: всякая система, не подверженная внешним воздействиям (взаимодействиям), стремится к состоянию максимального хаоса. Этому состоянию отвечает представление о термодинамическом равновесии. В состоянии термодинамического равновесия система полностью утрачивает память о прошлых состояниях: ее финальное состояние не зависит от прошлых и от того, каким путем система пришла к состоянию максимального хаоса. Установление этого факта обычно связывают с именем Больцмана, хотя, как всегда в подобных случаях, в его утверждении и обосновании проявились усилия целой плеяды блестящих физиков – Гиббса, Максвелла, Клаузиуса…

Не менее важно и то, что сначала было установлено следствие закона неубывания энтропии, собственно, и получившее название второго закона термодинамики. В первоначальной формулировке он звучал как невозможность превратить в механическую энергию тепло, содержащееся в теле в условиях, когда оно нагрето меньше, чем окружающая среда. Другими словами, тепловая энергия, заключенная в теле, совершенно бесполезна, ее нельзя использовать, превратить, например, в механическую работу, если нет холодильника. Этот факт был впервые установлен Сади Карно и лежит в основе всех тепловых машин.

Таким образом, огромные запасы энергии, которые находятся вокруг нас, совершенно бесполезны: их нельзя использовать для нужд человека. Если бы мы могли понизить температуру океана на ничтожную долю градуса, то этой энергии хватило бы человечеству на много лет. Но сделать этого мы не можем – принципиально! Также, как и построить вечный двигатель (кто знает, может быть, нечто аналогичное происходит и с использованием термоядерной энергии, потенциально существующей в окружающем мире)*.

*Проблема управляемого термоядерного синтеза до сих пор не поддается усилиям международных команд ученых — энергия, необходимая для ее освобождения так велика, что выделение энергии до сих пор меньше, чем энергия «зажигания», подводимая извне. Затраты на разработку скорее всего не окупятся, полагают противники проекта. Кроме того, концентрация энергии в такой станции представляет самостоятельную опасность, так как ее невозможно передать без потерь, т.е. сама работы станции будет сопровождаться мощнейшим выделением тепла, очевидно в несколько раз большим, чем у современных АЭС. Побочное выделение тепловой энергии служит ограничителем мощности проектов «мирного атома» и заставляет стоить их на берегах рек или даже специально создаваемых для этого водохранилищ, в которых избыток тепла постоянно вызывает опасность эвтрофикации, т.е. зацветания водоема – в результате водоем активно выделяет парниковый газ — метан.  Это сближает с проекты мощных АЭС и равнинную гидроэнергетику, где снижение скорости течения рек при затоплении равнин приводит к тем же негативным последствиям. В этом случае нельзя считать атомную и гидроэнергетику безуглеродными источниками, не вносящими вклада в изменение климата.   Прим.ред.

Мировоззренческое значение подобных открытий переоценить невозможно! В одной из следующих глав мы вернемся к обсуждению второго закона термодинамики, ибо с ним связана одна из самых таинственных загадок природы.

Итак, в рамках классического рационализма, человек осознает не только свое могущество, но и собственную ограниченность. Для того чтобы жить и развиваться, человечеству нужна энергия. Ее бесконечно много вокруг, но лишь ничтожная часть ее доступна человеку – он не только не Бог, но даже и не джинн. Природа ограничивает его деятельность жесткими рамками своих законов, среди которых законы сохранения энергии и неубывания энтропии занимают особое место.

Примечание автора: Я думаю, что важнейшей характеристикой классического рационализма является его механистичность, мир — это механизм наподобие часовоrо, он прост по существу, а значит, и познаваем. Отсюда и вера в неограниченное могущество человека.

Классический рационализм – детище европейской цивилизации, корни которой уходят в античный мир. Это величайший прорыв человечества, открывший горизонты современной науки. Рационализм, как сказал в средине XIX века Иван Одоевский, «подвел человека к Вратам Истины»…. А вторую часть фразы, сказанную тем же Иваном Одоевским, я процитирую позднее.

2.4. Абсолютная Истина может быть познана лишь Абсолютным Наблюдателем. Религия, философия и рационализм

Очень неординарно складывались взаимоотношения рационализма и религии. Чаще всего пытаются противопоставить религию и рационализм. Но это не совсем правильно. И хотя многие из тех, кого мы сегодня считаем отцами рационализма, и были атеистами, были и другие, которые, подобно Ньютону, занимались одновременно и вполне профессионально богословскими проблемами. А отношение рационализма к религии никак нельзя было назвать верноподданным – напомним знаменитое изречение Энгельса: божественным можно считать лишь то учение, которое способно выдержать критику разума. Я думаю, что это суждение разделялось большинством исследователей тех времен. Но все, наверное, значительно сложнее, чем это казалось Энгельсу, ибо в основе рационализма (как и в основе любого научного мировоззрения, о чем я говорил выше) необходимо присутствует постулат веры, хотя на это не всегда обращают внимание.

В самом деле, вся стройная система мироздания кем-то  должна была бы быть создана, и ее грандиозный механизм кем-то  должен был быть запущен. Вот почему исключить божественную силу, как источник этого процесса, рационализм не мог. И религия, может быть, поэтому не издавала эдиктов против распространения и развития рационалистического мышления. Но и роль этой божественной сверхъестественной силы казалась довольно ограниченной. Она теперь, после запуска машины мироздания превратилась лишь в Абсолютного Наблюдателя, которому, и вправду известно все «как есть на самом деле».

Но на эту же роль претендует уже и сам человек. Правда, познать все он может не сразу, но он постепенно (и неотвратимо), согласно рационалистическим воззрениям, идет к этому познанию. И в этом свете понятна логика Лапласа. На вопрос Наполеона, которому граф-де Лаплас подарил свою книгу о структуре мироздания, где же в его схеме образования Солнечной системы (известной теперь как гипотеза Канта – Лапласа) место для Бога, знаменитый французский математик ответил якобы так: «Мой император, этой гипотезы мне не потребовалось!» Заметим, что идея существования Абсолютной (или объективной) Истины сделалась одним из краеугольных камней и марксистской философии, развивавшейся тоже в русле классического рационализма.

Примечание автора: Абсолютная Истина может быть познана лишь Абсолютным Наблюдателем. Но согласно марксистской теории познания человек, как сторонний наблюдатель, обретая все больше и больше знаний, асимптотически приближается к Абсолютной Истине. Поэтому он постепенно должен приобретать и все больше черт Абсолютного Наблюдателя. Вот почему марксистскую философию и теорию познания мы можем с полным правом считать детищем классического рационализма.

Отделять рационализм от философии, сводить его к чисто научному явлению вряд ли закономерно. Рационализм – это некий образ мышления, и классическая немецкая философия, и многие английские мыслители, да и вообще вся европейская философия XVIII-XIX веков испытала на себе влияние идей рационализма. Я думаю, что образ мышления, который мы условились называть классическим рационализмом, проявился в той или иной степени и в эволюции религиозного сознания. Это особенно заметно в протестантизме. И вряд ли в нынешнее время могут иметь большое влияние религиозные учения, лишенные рационалистических основ и не опирающиеся на знания, добытые современной наукой. И кроме того, по моему глубокому убеждению, неправомочно противопоставлять рациональное и религиозное мышление – об этом я уже говорил. Другое дело – роль философии, науки и религий в разные периоды жизни общества были весьма различными. Так, в период расцвета государственности и культуры, когда люди видят перспективы приложения своих усилий, религия отступает в тень. Наоборот, в период смуты, трудностей, разложения, когда деструктивные тенденции превалируют над конструктивными, люди ищут опору в религии. Им не до философии. И религия в такие периоды жизни народов может сыграть огромную положительную роль. Сильная вера в критических ситуациях сплачивает людей, рождает энергию, необходимую для поиска выхода из кризисных ситуаций.

Надо ли далеко ходить за примерами: вспомним, что во времена взлета античной Греции были Платон и Аристотель и древние эллины в ту пору чтили своих великих философов, а своим многочисленным богам особого внимания не уделяли. Вспомним также и то, что в тяжелые времена татарского ига именно Церковь смогла сплотить растерзанную Русь, объединить москвичей и владимирцев, суздальцев и новогородцев и вывести их на Куликово поле, откуда они возвратились уже единой нацией. Они стали русскими. Ведь до Куликовской битвы Московии еще не было.

Но, конечно, особое значение для цивилизации в рамках классического рационализма было развитие естественных наук и становление современного научного метода.

2.5. Понятие о редукционизме

В рамках рационализма сложился один из важнейших подходов к исследованию сложных явлений и сложных систем. Он получил название «редукционизм». Зная свойства отдельных элементов, составляющих систему, и особенность их взаимодействия, кажется вполне естественным предположение о том, что свойства системы являются и непосредственным следствием, т. е. выводимы из свойств элементов и структуры взаимодействия, т. е. из законов сохранения. Такое представление обосновывыет убежденность в том, что не гипотеза, а аксиома лежит в основе редукционизма.

Надо сказать, что широкое использование этого принципа дало замечательные результаты. В рамках подхода, использующего редукционизм, решено множество важнейших проблем естествознания. Я думаю, что первыми успешными попытками реализации идей редукционизма мы обязаны небесной механике. Система взаимодействий здесь особенно проста – это силы гравитации и законы Ньютона. Такая простота устройства системы небесных тел позволила развить целый ряд эффективных методов исследования (называемых методами теории возмущений). Развитые на их основе методы расчета позволили не только с удивительной точностью объяснить движение небесных светил и других небесных тел, но и предсказать ряд новых явлений.

Одним из триумфальных успехов подобных подходов было открытие планеты Нептун. Оно произошло действительно на кончике пера. Дело в том, что наблюдаемые движения некоторых планет, самой отдаленной из которых в то время считалась планета Уран, несколько отличались от расчетных. Для того чтобы наблюдаемые свойства нашей планетной системы были следствием свойств ее составляющих и их взаимодействий, оказалось достаточным предположить существование по меньшей мере еще одной трансурановой планеты. Причем теория позволяла указать даже возможное положение этой планеты. Когда астрономы провели необходимые расчеты, а затем в указанную точку навели телескоп, то там они действительно обнаружили еще одну, ранее нам неизвестную, планету. Она и получила название Нептун.

Замечу, что и сегодня в основе расчетов траекторий космических тел, в том числе и космических аппаратов, лежат те же самые методы небесной механики, которые позволили астроному Лаверье открыть планету Нептун еще в середине XIX века. Конечно, за прошедшее время расчетные методы подверглись значительным усовершенствованиям, а в последние годы для этой цели были приспособлены электронная вычислительная техника. Но принципы остались теми же. И все это потому, что изучение свойств системы небесных тел действительно сводится к изучению взаимодействия отдельных элементов, и они являются их следствием.

Можно привести еще целый ряд примеров, когда идеи редукционизма позволили получить важнейшие научные результаты. Приведу еще лишь один.

Еще в 30-х годах XIX века Навье во Франции и Стоксом в Англии были выведены уравнения, которые описывали движение вязкой жидкости или газа. В основе развитой ими теории лежало представление о жидкости или газе как о некоторой сплошной (непрерывной) среде. Объектами изучения в этой теории были поля – скоростей движения жидкости, давления, температуры или плотности. Так родилась теоретическая гидродинамика, послужившая основой целого ряда инженерных наук, в том числе и воздухоплавания. А во второй половине того же века знаменитым физиком Больцманом был предложен совсем иной подход к изучению движения жидкости или газа. Он был основан на изучении взаимодействия отдельных частиц газа, законах их соударения, последующего разлета и т. д. (уравнения Больцмана). Казалось, что была построена совершенно иная теория, поскольку Навье и Стокс оперировали такими понятиями, как поля скоростей движущегося газа, температуры, давления и т. д., не имеющие особого смысла для отдельных молекул. Возник естественный вопрос: в каком соотношении находятся эти два подхода к изучению одного и того же феномена – движения вязкого газа? Заметим – вопрос принципиальный!

В начале XX века стало понятным, что эти два подхода тесно связаны между собой: если частиц газа достаточно много, т. е. длина свободного пробега молекул (от соударения до соударения) достаточно мала, а распределение скоростей молекул подчинено некоторым естественным требованиям (т. е. их движение не носит, например, характера взрыва), то уравнения Навье – Стокса являются асимптотическим приближением уравнений Больцмана. Последнее означает, что они переходят в уравнения Навье – Стокса при длине свободного пробега, стремящейся к нулю. Другими словами, свойства системы, которую мы называем движущийся газ, полностью определяются свойствами движущихся молекул и характером соударений и могут быть выведены из них математическими методами, т. е. средствами логики, подобно тому, как и движение небесных тел полностью определяется гравитационным взаимодействием материальных частиц.

Когда употребляют слово «редукционизм», то имеют в виду также и попытки заменить исследование реального сложного явления некоторой его сильно упрощенной моделью, его наглядной интерпретацией. Построение такой модели – достаточно простой для изучения ее свойств и одновременно отражающей определенные и важные для исследователя реальности, всегда является искусством, изобретением. Каких-либо рецептов для этого наука предложить не может. Схема явления, изобретенная исследователем, его интерпретация изучаемой реальности чем-то  напоминает одностороннее освещение предмета: выбрав нужный ракурс освещения, исследователь может по форме тени воспроизвести (понять!) многие особенности оригинала. Наука знает тому удивительные примеры. О некоторых я рассказал.

Я думаю также, что величие Дарвина как раз и обязано тому, что ему удалось найти такой ракурс рассмотрения истории живого мира, в котором человечество увидело основные особенности эволюционного процесса – его смысл. Часто бывает важным не столько установление новых фактов, сколько видение сердцевины или смысла того, что их связывает. В таких случаях уместно вспомнить замечательные слова Альберта Эйнштейна: «Как много мы знаем и как мало мы понимаем!» Я бы еще добавил: сколь необходимо не только понять самому, но суметь изложить это понимание так, чтобы знания оказались доступными пониманию многих. И вовсе не случайно, что эпохальная книга Дарвина «Происхождение видов» написана не в стиле научного трактата, а как популярная книга, доступная для чтения любому грамотному человеку.

Примечание автора: Пастернак в одном из своих стихотворений написал замечательную фразу: «…и снова впасть, как в ересь, в неслыханную простоту». Я убежден, что так должно быть и в науке: настало время отказываться от канонов научного изложения, требующих сложно сконструированных фраз и большого количества малопонятных и далеко не всегда необходимых терминов. И бесконечного цитирования. Отсутствие простоты и ясности в выражении мысли у меня всегда вызывает подозрение в том, что сам автор не очень понимает предмет, о котором он пишет.

То, что я сказал о Дарвине, относится и к Эйнштейну. Основные факты специальной теории относительности были уже известны к тому моменту, когда вышла в свет его знаменитая статья. Раньше него был Лоренц, раньше него был Пуанкаре, уже были известны результаты опыта Майкельсона и Морли, установившие факт постоянства скорости света. Но именно Эйнштейн написал свой трактат так, что люди наглядно поняли, как сцеплены между собой пространство, время и скорость движения материальных тел. Только после работы Эйнштейна специальная теория относительности сделалась частью современного естествознания, вошла в его фундамент.

Идеи редукционизма оказались весьма плодотворными не только в механике и физике. Достаточно независимо они сказали свое слово в биологии и других областях естествознания.

Таким образом, классический рационализм и идеи редукционизма, сводящие изучение сложных систем к анализу отдельных ее составляющих и структуры их взаимодействий, знаменовали собой важнейший этап в истории не только науки, но и цивилизации. Именно им в первую очередь обязано современное естествознание своими основными успехами. Вероятно, рационализм и редукционизм были необходимым и неизбежным этапом развития естествознания и истории мысли. Но как и любые плодотворные в определенных сферах научные позиции и идеи классического рационализма и редукционизма оказались не универсальными.

ХХ век внес свои существенные коррективы и во многом изменил и течение научной мысли, да и сам смысл слова «понимание».

Этим изменениям будет посвящена следующая лекция.

Лекция 3 КРИЗИС РАЦИОНАЛИЗМА И НОВЫЕ ИДЕИ

3.1. Истоки критики

Несмотря на очевидные успехи рационализма и связанное с ним бурное развитие естественных наук, рационализм как образ мышления и основа миропонимания вовсе не превратился (да и не мог превратиться) в некую универсальную веру и общепринятую позицию научного анализа. Даже среди ученых-естественников. Связь научного мышления и развития наук очень непроста. Она затрагивает глубинные слои человеческого «Я» и его интуицию – это внутреннее откровение человека.

Примечание автора: В любом научном анализе всегда присутствуют элементы  чувственного начала, интуиции исследователя. И далеко не всегда это чувственное следует переводить в логическое: может происходить потеря важной информации. Здесь имеет место некий эффект импрессионистов: подойдя вплотную к картине, написанной отдельными мазками, зритель видит некий бессвязный хаос, но глядя с некоторого расстояния, он видит пейзаж в целом. Так и чувственное восприятие даже научного факта или теоремы рождает целостные оценки – красиво, опасно, соответствует, не соответствует и т. д., очень важные для исследователя.

Наблюдение за Природой и успехи конкретного естествознания были толчком, стимулирующим никогда не исчезавшее – такова природа человека – рационалистическое мышление. Верно, разумеется, и обратное: развитие рационалистического мышления было локомотивом развивающегося естествознания. Реальность, реализм породили рационализм (впрочем, и обратное утверждение, как мы увидим, тоже имеет смысл). Реальность (точнее – восприятие человеком окружающего, которое его сознание воспринимает как данность) порождала рациональные схемы. Они, в свою очередь, рождали методы, формировали методологию. Последняя становилась инструментом, позволявшим рисовать картину мира – Вселенной (Универсума). Но картина мира – это еще не мировоззрение, это лишь чертеж, но важный для ученого, исследователя, вероятно, даже важнейший шаг, к формированию мировоззрения, и программы его деятельности.

Основные позиции рационализма в качестве фундамента мировоззрения не могли быть приняты многими и прежде всего теми, кто обладал склонностью к религиозному мышлению. Особенно принадлежащему или близкому к клерикальным кругам, для которых была не приемлема сама постановка Лапласом вопроса о Боге как о некоторой гипотезе. Идея Абсолюта как единственная форма миропонимания была свойственна не только христианскому миру, но и мирам всех других мировых религий. Я уже заметил, что рационализм вовсе не исключал возможности принятия Бога – ведь кто-то  же должен был запустить весь механизм Вселенной! Религия, во всяком случае религия XVIII-XIX веков, не могла принять Бога лишь в качестве Творца начального импульса и Наблюдателя, пускай даже Абсолютного, но лишенного права и возможности вмешиваться в извечный ход событий. Но и в научных сферах рационалистическое видение мира не вызывало однозначного отношения, ибо логическая цельность и непротиворечивость рационализма были совсем не очевидны.

Я думаю, что Кант был первым, кто обратил внимание на определенное логическое несоответствие между рациональностью всего того мира, который изучается наукой (наблюдателем) и иррациональностью человека – необъяснимостью его образа мышления, непонятной алогичности и разнообразия типов его поведения, в частности. В самом деле, ведь человек в силу той же рационалистической парадигмы должен был бы быть всего лишь составляющей механизма мироздания и строго подчиняться его законам подобно тому, как планеты следуют закону всемирного тяготения. А он ведет себя как Бог на душу положит! Он обладает свободой Воли! И вот в этих условиях появляется дуализм Канта, который признавал в человеке существование не только материального, но и духовного начала, существующего вполне самостоятельно. Создание такой мировоззренческой системы было своеобразным ответом великого философа рационализму XVIII века.

Примечание автора: И в то же время именно Кант был родоначальником наиболее рационалистичной конструкции эпохи Просвещения, известной ныне как гипотеза Канта – Лапласа*.

* Суть гипотезы в том, что Кант не соглашается с Ньютоном в вопросе первопричины орбитального движения планет. Ньютон использует Божественный «первотолчок», но Кант показывает, что происхождение орбитального движения загадочно лишь до тех пор, пока Солнечная система рассматривается вне исторического развития. Если же допустить, что она сформировалась из облака пыли и газа, которое сгущалось под действием гравитации, то необходимость в Божественном вмешательстве отпадает. Суть гипотезы Канта (впоследствии развитая и усовершенствованная Лапласом) состоит в том, что первичная туманность состоит из отдельных частиц. Более тяжелые начинают притягивать сравнительно легкие, местами образуются центры притяжения, вся туманность разбивается на участки, на шаровидные, более плотные скопления материи — будущие звезды. В каждой звездной туманности появляется центральное сгущение; частицы, стремясь к центру, сталкиваются; одни из них при этом падают к центру, другие получают боковое движение. Случайно накапливается перевес движения в одну сторону, и все частицы, как падающие к центру, так и остающиеся в туманности во взвешенном состоянии, получают вращательное движение, общее для всей массы. Вследствие вращения туманность сплющивается, частицы, не упавшие на солнце, начинают группироваться около местных, случайных центров притяжения — зарождаются планеты. В зависимости от положения зародыша планеты над экватором туманности орбиты планет будут более или менее наклонены к нему. Увлеченные общим вращением массы, все планеты движутся в одну сторону. Прим.Ред.

 

В XIX веке критика рационализма довольно громко прозвучала и в России. В связи с этим имеет смысл напомнить некоторые страницы истории отечественной научной мысли. Она действительно довольно своеобразна. История становления отечественной науки очень мало похожа на те процессы, которые происходили в Западной Европе.

До начала XVIII века общий уровень образования, а тем более научной мысли в России был несопоставим с тем, что происходило в Западной Европе. И я не рискнул бы говорить о существовании в России естественнонаучных направлений, в какой-то мере аналогичных западным. Но в послепетровские времена ситуация стала быстро меняться благодаря энергичным действиям Петра и его последователей, приглашавших на работу в Россию иностранных ученых. Вот почему в XYIII веке русскую науку представляли преимущественно немцы или немецкие швейцарцы, которым правительство предоставляло возможности для работы куда лучшие, чем на Западе. Многие из них приняли Россию как новое отечество. И в своей массе они с честью выполнили свои обязательства перед новой родиной. Более того, они оказались весьма хорошими учителями первых русских национальных кадров. И начальный слой по-настоящему русских ученых состоял преимущественно из добросовестных учеников своих немецких учителей.

Самостоятельно мыслящих ученых, подобных Ломоносову, на первых порах было очень немного. А мы знаем, что любые эпигоны всегда слабее своих предшественников, поэтому в начале XIX века, когда уже сошло поколение немецких учителей, произошел известный спад в уровне русской научной мысли. Но скоро, уже в 30-е годы XIX века, у нас появились многочисленные русские ученики русских учителей. Тогда-то и стала формироваться уже настоящая русская национальная научная школа. Был открыт и получил известность ряд русских университетов не только в Петербурге и Москве, но и в Казани, Киеве, Варшаве, Юрьеве (Тарту). И, что, может быть, самое главное, в деятельности ученых, в выборе ими тематики исследований проявился целый ряд особенностей, свойственных русской культурной традиции. И ученики перестали быть похожими на то поколение своих учителей, которые дали им начальное воспитание. Русская наука пошла своими нетореными дорогами. И стали возникать национальные научные и образовательные традиции. Разумеется, тесно связанные с тем, что происходило в Западной Европе.

К одной из таких русских традиций, если пользоваться современным языком, я отношу системность мышления, стремление к построению широких обобщающих конструкций. Если наши первые немецкие учителя XVIII века приучали своих русских учеников прежде всего к тщательности конкретных исследований и дали им необходимую для этого культуру и навыки, то уже первые самостоятельные русские исследования вышли из-под опеки традиций немецкой школы. Они оказались связанными с попытками построения синтетических теорий. Жизнедеятельность Лобачевского и Менделеева являются тому прекрасным примером. И первая систематическая критика классического рационализма как научной позиции также прозвучала из России, причем из кружка любомудров, отнюдь не бывших естествоиспытателями. Основателю этого кружка Ивану Одоевскому принадлежит замечательная фраза: «Хотя рационализм нас подвел к вратам Истины, но не ему будет суждено их открыть». Первую часть этой знаменитой фразы я уже привел в предыдущей лекции.

Несколько позднее прозвучал известный призыв основателя русской школы физиологии и психиатрии Ивана Сеченова: «Человека можно познать только в единстве его плоти, души и Природы, которая его окружает». И постепенно в сознании русского научного общества начало утверждаться представление о единстве окружающего мира и человека, о его включенности в Природу, о том, что это нерасторжимое единство не может не стать важнейшим мировоззренческим фактором и предметом глубоких научных исследований. Человека нельзя мыслить только наблюдателем – он действующий субъект системы. И не только окружающей его среды, но и всего мироздания. Такое мировосприятие русской философской и научной мысли получило название русского космизма и повлияло на развитие отечественного естествознания.

Подобный пересмотр исходных позиций рационализма проходил, разумеется, и в других странах. Правда, такого ярко эмоционально окрашенного образа мышления, как русский космизм, на Западе не возникло. И еще одна особенность русской научной мысли – ее тесная связь с философией. Лучше сказать, апелляция к ее идеям.

3.2. Расставание с простотой

Дуализм, необъединимость духа и материи, исключение духовной жизни из формирующейся картины мира было, вероятно, одним из наиболее уязвимых мест в концепции классического рационализма, рожденного эпохой Просвещения. Но было еще одно представление, которое глубоко укоренилось в сознании ученых и тормозило развитие науки. Это убежденность в простоте окружающего мира: он прост по существу – такова реальность, а любая сложность от лукавого. Или от нашего неумения связать наблюдаемое в простую схему. Как это делать, показали и Ньютон и Коперник: надо просто уметь видеть простоту законов, управляющих миром.

Такая убежденность имела под собой определенные основания, ибо именно эта простота, если угодно – реализм, позволяла строить рациональные схемы, получать практически важные следствия, объяснять происходящее, строить машины, облегчать жизнь людей. И ученым казалось, что реальность именно такова: повседневная житейская практика непрерывно подтверждала эту зримую простоту, которую продемонстрировали Коперник, Галилей, Ньютон и плеяда блестящих ученых XVI-XIX веков, открывших путь к технической и промышленной революции.

В основе простоты реальности, которую изучало естествознание, лежали такие очевидности, как представления об универсальности времени – всюду и всегда оно течет одинаково, о том, что параллельные не пересекаются, о том, что масса любого тела постоянна и не зависит от движения, а скорости складываются по правилам сложения параллелограмма, что абсолютная величина скорости может быть любой, и т. д. Они даже не обсуждались, а принимались как само собой разумеющееся. Не всегда эти представления могли быть объяснены, но они всегда оставались простыми и понятными – само собой разумевшимися. От их обсуждения лучше всего было просто отказаться, следуя св. Августину: «пока меня не спрашивают, что такое время, я знаю это; когда же меня спрашивают, то я не могу сказать!»

И ученые были убеждены, что все перечисленное выше суть аксиомы, раз и навсегда определенные, ибо в реальности происходит так, а не иначе – по другому и быть не может. Такова была парадигма классического рационализма, я бы сказал – абсолютного знания, которое утверждалось эпохой Просвещения.

Но, может быть, самое трудное, с чем пришлось столкнуться естествоиспытателю XIX и ХХ веков – это преодолеть представление об этой простоте, отказаться от того, что само собой понятное не есть аксиомы, и понять, что мир устроен бесконечно сложнее, что все может быть совсем иначе, чем привыкли думать ученые, опираясь на реальность окружающего, что классические представления лишь очень частный случай того, что имеет место быть на самом деле. Вернее, всего лишь одна из простейших интерпретаций этих частных случаев.

Вот этот отказ от привычных и понятных постулатов, допустимость беспредельного расширения самых фундаментальных, казалось бы, незыблемых истин, знаменовало новую революцию в научном познании, переход рационализма в новую форму, которую я и хотел бы назвать современным рационализмом. Я думаю, что набирающая силу новая научная революция оказалась еще более трудной для ее восприятия традиционным мышлением, чем революция Коперника – Галилея – Ньютона, ибо она утверждает неверность очевидного!

Я думаю, что первый настоящий шаг, разрушающий естественную простоту окружающего мира сделал профессор Казанского университета Николай Иванович Лобачевский. Может быть, он сам и не отдавал себе отчета в философской, мировоззренческой глубине им творимого, в том, к чему приведут его размышления. Но открытие того, что постулат Евклида, гласящий, что две прямые, перпендикулярные третьей, не пересекаются, является самостоятельной теоремой, что помимо евклидовой геометрии могут существовать и другие, столь же непротиворечивые и логично построенные геометрии, в которых эти прямые могут и бесконечно расходиться или пересекаться, было действительно революцией. И не столько в математике, сколько в мышлении и миропонимании. В самом деле, ведь открытие Лобачевского означало, что ответ на вопрос о том, какова реальная геометрия нашего мира, совершенно не прост, вероятнее всего, он вовсе не евклидов. Оказалось, что людям предстоит еще узнать и понять, каковы и от чего зависят свойства геометрии Универсума. Так в середине Х!Х века навсегда исчезла евклидова простота нашей Вселенной. Вопрос о геометрической структуре пространства превратился в вопрос, обращенный к экспериментальной физике.

Примечание автора: Позднее, уже в ХХ веке, люди поняли, что ответа на вопрос о том, какова реальная геометрия Вселенной, и быть не может, поскольку свойства пространства, т. е. его геометрию, нельзя рассматривать в качестве самостоятельной составляющей, самостоятельного свойства системы, именуемой Вселенная. Свойства пространства зависят от распределения масс, характера их движения и т. д. Таким замечанием мы и ограничимся, ибо обсуждение этих важнейших вопросов, понятых уже в ХХ веке, нас выведет далеко за рамки настоящей книги.

В конце XIX века рухнуло еще одно из основополагающих представлений классического рационализма – закон сложения скоростей! Майкельсон и Морли провели точнейшие измерения, которые показали, что скорость света не зависит от того, направлен ли световой сигнал против скорости движения Земли или вдоль нее. Для фотона — частицы, движущейся со скоростью света, использование движущейся со скоростью V системы отсчета, не изменяет ее скорости, другими словами:

C + V = C,

где С – скорость света, а V – скорость источника света. Это равенство, которое, казалось бы, нарушает элементарную логику, сохраняет справедливость, каково бы ни было V. Интересно, что авторы этого знаменитого эксперимента так и не поняли, что они прикоснулись к одной из самых сокровенных тайн Природы. Морли до самой своей смерти в начале 1920-х годов, уже после знаменитых работ Эйнштейна, считал, тем не менее, свои измерения ошибочными, противоречащими любой здравой логике, и все время думал о том, как надо исправить эксперимент, чтобы установить истинную величину суммы С + V.

Для того чтобы понять (лучше сказать – интерпретировать) особенность распространения светового сигнала, надо было принять как факт или если угодно, как аксиому, существование предельной скорости распространения любого сигнала. И опыт Майкельсона и Морли прямо на него указывал. Но такова сила привычных убеждений, что она не позволила им правильно понять суть ими же открытого феномена!

А в начале ХХ века рухнул еще целый ряд опор классического рационализма. Я думаю, что особое значение имело изменение представления об одновременности. Ибо оно означало уже полное крушение обыденности и очевидности. Теперь, когда оказалось, что никакой сигнал не может распространяться мгновенно, т. е. с бесконечной скоростью, то встал вопрос о том, что значит одновременность и как ее проверить. Еще раз: что означает собой это понятие? Сам этот вопрос показывает, что понятие одновременности вовсе не само собой разумеющееся – надо еще научиться его определять, как понятие и уметь оценить количественно, т. е. вычислять!

Таким образом, вырисовывавшаяся перед учеными прекрасная картина мира, своей простотой и логичностью напоминавшая творения античных зодчих, начинает не просто искажаться, а терять свою логичность и, главное, наглядность. Наглядность! Очевидное перестает быть не только просто понятным, а иногда и элементарно неверным. Как бы сказал бы С.П. Капица, очевидное становится невероятным.

Обсуждая особенности современной научной революции, историки науки любят говорить не о новом рационализме, а о развитии классических идей евклидовой геометрии, ньютоновской механики и т. д. Я думаю, что это не совсем точно. Происходит нечто куда более глубокое: над зданием классической науки Эпохи Просвещения фактически возводится новое здание. Оно бесконечно более разнообразно и в нем лишь в качестве одной из комнат находит себе место вся классическая наука XVIII-XIX веков. Однако ее идеи не отброшены, в отличие от системы Птолемея или механики Аристотеля. Ценность идей классического рационализма сохранена. Но эти идеи оказываются включенными в некоторую более общую систему и могут продолжать служить для интерпретации реальности. Однако лишь в определенных и достаточно узких границах!

Таким образом, расставание с простотой – это уже навсегда!

Будут появляться, разумеется, новые схемы, новые классификации, которые станут упрощать предыдущие, делать более стройным и логичным наше видение мира и лавины опытных данных. Они, эти новые схемы, станут превращать их в систему, наподобие менделеевской. Но все это уже частности, ибо понято главное: мир действительно сложен и лежит за пределом наглядности. Научные революции XX века привели к тому, что человек уже готов к встрече с новыми сложностями, новыми невероятностями, еще более несоответствующими реальности и противоречащими здравому смыслу. И он готов их не просто воспринимать на веру, но и ставить на службу своей практике.

Но рационализм остается рационализмом: в основе картин мира остаются схемы, созданные Разумом на основе эмпирических данных, а не возникшие в Откровении. Они остаются рациональной, т. е. по возможности логически стройной интерпретацией опытных данных. Только современный рационализм приобретает более раскрепощенный характер.

Может быть, более точно: мысль человека, теряя простоту привычных горизонтов, получает больше простора. Запретов на то, что этого не может быть, становится меньше. Но зато исследователю приходится задумываться над смыслом тех понятий, которые до сих пор казались ему очевидными. И, как мы увидим позднее, уже понятое на этом этапе существенно повлияет на характер строя мысли ученых.

Но и это еще не самое главное.

3.3. Человек возвращается во Вселенную

Несмотря на то, что критика классического рационализма (несоответствие его исходных постулатов наблюдаемой реальности, необходимость расширения его основных понятий прежде всего) раздавалась уже со средины XIX века, она не имела сколь-нибудь заметных последствий – успехи естественных наук были столь впечатляющими, а технические новшества, полученные на основе классических идей, столь меняли всю нашу жизнь, столь обогащали ее, что любая критика классического рационализма и редукционизма как единственного строго научного метода теоретического анализа воспринималась, в лучшем случае, как проявление философских мудрствований.

Вот почему рационализм оставался основой основ научного мировоззрения, во всяком случае в среде ученых-естественников, физиков, математиков, биологов. Ни создание пангеометрии, ни открытие существования предельной скорости распространения сигнала, ни даже специальная теория относительности, устранившая постулат постоянства массы, не были способны изменить главного содержания классического рационализма – превратить человека из постороннего наблюдателя, изучающего мир, подобно энтомологу, рассматривающему под микроскопом устройство крыла насекомого, в действующего субъекта. Для этого были нужны новые факты, которые показали бы ограниченность, а в ряде случаев и принципиальную неприменимость подобного подхода для изучения реальности. И они однажды появились. Это стало эпохальным событием не только в науке, но – я позволю себе утверждать, – это была ступень в изменении самой мировоззренческой парадигмы нашей цивилизации.

Новое понимание места человека в Природе стало формироваться начиная с 1920-х годов с появлением квантовой механики – науки о микромире. Я позволю себе сделать небольшое отступление биографического характера и рассказать о том, как знакомство с ее основами изменило весь характер моего собственного мировосприятия и даже отношение к научному знанию. А однажды привело к такому образу мышления, который еще совсем недавно считался в нашей стране абсолютной крамолой и перечеркивал те традиционные догмы, в которых нас всех тогда воспитывали.

В конце 1930-х годов мне довелось прослушать в Московском университете очень неплохой курс теоретической физики. Я уже не помню фамилию того профессора или доцента, который весьма квалифицированно обучал нас формализму квантовой механики. При этом он не ограничивался объяснением свойств операторов и уравнений, которые описывали свойства элементарных частиц, а часто цитировал первоисточники, но не традиционные для тех лет выдержки из Ленина и Энгельса, а из настоящих первоисточников – Шредингера, Гейзенберга и других классиков квантовой теории, демонстрировавших очень непростую логику этой величайшей из наук, созданных гением Человека. А анализ подобных работ неизбежно уводил нас всех, в том числе и нашего преподавателя в туманные дебри философических мудрствований. И однажды меня поразила фраза Гейзенберга о принципиальной невозможности отделить исследователя от объекта исследования: ведь если это так, то оказываются неверными или, в крайнем случае, неточными и требующими разъяснений все те истины, которые нам вкладывались в голову при изучении ленинского «Материализма и эмпириокритицизма». Все основы диамата, в которые мы верили в силу простоты их адаптированного изложения и которые считались нашим катехизисом, делались очевидным образом, элементарно неверными, если следовать логике мыслей Гейзенберга.

Слушала курс квантовой механики очень небольшая группа студентов; занятия проходили совсем по-домашнему. Я задал лектору вопрос и попросил разъяснить смысл фразы Гейзенберга. Разгорелась дискуссия, в которой н кто из спорящих и вопрошающих, как я теперь могу оценить, ничего так и не понял. В том числе и наш преподаватель. Во всяком случае, он завершил нашу дискуссию примерно так: «Все это философские выверты буржуазной лженауки. На них можно не обращать внимания. Давайте лучше заниматься делом». И стал нам объяснять, что такое некоммутирующие операторы.

Но вопрос оставался вопросом, и ответа на него я не получил. И когда в 1950-е годы после возвращения из армии мне пришлось самому читать некоторые разделы теоретической физики, я невольно вернулся к тем мыслям, которые волновали меня в предвоенные студенческие годы. Этому помогло еще одно обстоятельство: мне было поручено в Ростовском Университете, где я тогда работал, вести методологический семинар и разоблачать философские установки копенгагенской школы теоретической физики. Прежде чем начать семинар, я честно проштудировал несколько статей Нильса Бора и его коллег, посвященных методологическим вопросам квантовой механики, и однажды почувствовал себя жалким и невежественным учеником, которому многое предстоит начать учить сначала. Я понял также, что Бор не только один из величайших, если не самый великий из мыслителей XX века, но и увидел ничтожество и дилетантизм той мировоззренческой схемы, которую я был обязан – именно обязан, воспринимать как катехизис. С этого момента началась полная перестройка моего собственного мировоззрения. Она проходила медленно и болезненно. Усвоенные мной истины, а это, если отбросить фразеологию официального марксизма, были принципы классического рационализма, оказалось не так-то просто заменить новыми. Тем более, что все приходилось додумывать самому. В те годы философские размышления, выходящие за твердо установленные учебные рамки, не очень-то поощрялись, и профессора предпочитали ограничивать свою деятельность изучением узко профессиональных вопросов. Методологическая отсебятина не только не поощрялась, но довольно жестко третировалась, что, впрочем, нам не очень мешало!

Я никогда не видел и не слышал Бора, но именно его я считаю одним из своих духовных учителей (наряду с Пуанкаре и Вернадским). Вместе с чтением его работ уходила вера в непогрешимость классического рационализма, исчезало представление о возможности существования Абсолютного Наблюдателя, а следовательно, и Абсолютной Истины. Принять последнее было для меня особенно трудным, но и самым существенным, ибо Абсолютная Истина – это столп, на котором покоилось все тогдашнее мое мировоззрение. Вопрос о том, как же все происходит на самом деле, мне казался центральным вопросом научного знания. И отказ от самого вопроса и стал революцией в моем собственном сознании. Я нашел для себя, как мне кажется, достаточно логичный ответ на вопрос об Абсолютной ИСТИНЕ, который и будет изложен в следующей главе.

А дальше в моих размышлениях началась импровизация. Это были попытки связать воедино физику, биологию – естествознание в целом с человеком и общественными науками.

В этом большую роль сыграло чтение работ В.И. Вернадского, тем более, что я уже начал более или менее профессионально заниматься изучением биосферы как целостной системы, включая проблемы ее эволюции под действием активности человека. И здесь я понял, что поразившая меня фраза Гейзенберга имеет, по существу, универсальный смысл. И не он был первым, кто его понял. Просто то, что подозревали отдельные гении вроде Канта или Сеченова, квантовая механика обнажила и сделала зримым, экспериментально и наглядно продемонстрировав ситуации, в которых имеет место принципиальная неразделимость объекта исследования и изучающего этот объект субъекта.

Всякое знание, как бы оно ни было абстрактно, имеет прикладную направленность, что, впрочем, обнаруживается отнюдь не сразу. Оно необходимо людям прежде всего затем, чтобы предвидеть последствия предпринимаемых действий. Квантовая механика нам объяснила и показала на конкретных примерах, когда опора на очевидное – на гипотезу о возможности разделения субъекта и объекта никаких знаний не несет. В следующей главе я буду говорить об этом подробнее.

Здесь же я хотел бы обратить внимание читателей на один действительно очевидный факт: мы, люди, являемся не просто зрителями, но и участниками мирового эволюционного процесса. Когда происходит формирование новой схемы взаимоотношения человека и Природы, когда накопленные знания постепенно рождают новое понимание реальности, то это означает и новые действия, как-то  меняющие окружающий мир, а следовательно, и характер его эволюции. И это, может быть, самое главное, поскольку меняет наше представление о месте и назначении человека в Универсуме.

Я рассказал эту небольшую историю, ибо думаю, что она достаточно типична: научное мышление очень консервативно и утверждение новых взглядов, формирование нового отношения к научным знаниям, представления об Истине и новой картине мира проходило в научном мире (не только у меня) медленно и очень непросто. Никакой научной революции, если следовать терминологии Куна, сейчас не происходит. Ничего, собственно говоря, не перечеркивается – происходит надстройка дома, и многие исследователи пытаются, сохранив ценности классического рационализма, построить новый синтез обретенных знаний или новых эмпирических обобщений, если использовать язык Вернадского. Другими словами, картину мира, им отвечающую.

Ниже я и собираюсь изложить фрагменты такого синтеза, его схему, которая, как увидит читатель, является вариантом рационализма, вариантом его естественного развития. Но его надстройки обладают тем свойством, что становятся понятными условия, в которых ценности рационализма сохраняют свое значение для человечества. Этот новый синтез условно и назовем современным рационализмом, поскольку это всего лишь попытка расширить его традиционное понимание и включить схемы классического рационализма в качестве удобных интерпретаций годных и полезных, но в определенных и весьма ограниченных рамках. Годных, впрочем, для решения задач почти всей повседневной практики.

Тем не менее, это расширение абсолютно фундаментально. Оно заставляет нас видеть мир и человека в нем в совершенно ином свете, нежели раньше. К нему необходимо привыкнуть, и это требует усилий. И не малых!

Лекция 4 ТРИВИАЛЬНЫЙ ПОСТУЛАТ СОВРЕМЕННОГО РАЦИОНАЛИЗМА

4.1. Существует лишь то, что наблюдаемо или может быть сделано таковым

В предыдущей лекции я старался показать, как первоначальная система взглядов на устройство мира постепенно усложнялась, как постепенно исчезало первоначальное представление о простоте картины мира, его структуре, его геометрии, представлениях, возникших в сознании ученых Эпохи Просвещения после великой революции КоперникаГалилея – Ньютона. Но происходило не только усложнение:  многое из того, что раньше представлялось очевидным и обыденным, оказалось на самом деле просто неверным. Последнее осознать было наиболее трудно. Оказалось невозможным, например, провести четкое различие между материей и энергией, между материей и пространством. И связать их особенности с характером движения. Оказалось, что все  отдельные представления суть части единого неразрывного целого, а наши определения крайне условны – все связано в единый узел.

Но наконец однажды люди поняли самое главное: отделение человека-наблюдателя от объекта наблюдения вовсе не универсально, оно тоже условно. Субъектно-объектное описание – всего лишь иногда хорошо работающий прием исследования, а не универсальный метод познания. Исследователь начинает привыкать, что в природе все может происходить самым невероятным алогичным образом! Это происходит потому, что в действительности все между собой каким-то образом связано. Далеко не всегда понятно как, но связано! И человек, погруженный в эти связи, способен, сам того не желая, влиять на происходящее. Даже знания, даже та картина мира, которая рождается в умах мыслителей и ученых, влияет на характер эволюции окружающего мира, в котором мы живем!

Вот почему мне представляется, что в основе всех построений современного рационализма должно лежать утверждение: Вселенная (Мир, Универсум – для меня эти термины имеют единый смысл) представляет собой некую единую систему, т. е. все ее элементы, все явления так или иначе связаны между собой хотя бы силами гравитации. Во всяком случае, эту связь, согласно принципу Бора, мы обязаны полагать существующей на самом деле! И ее существование может быть постулировано в качестве основного системообразующего фактора. И человек является неотделимой частью этой суперсистемы.

Для представителя естественных наук такое утверждение действительно тривиально. Прежде всего, оно не противоречит нашему опыту и нашим знаниям. Следовательно, по терминологии Вернадского, является эмпирическим обобщением. И, во-вторых, оно не может быть опровергнуто. (Заметим, что оно и не может быть доказано – т. е. выведено логическим путем из некоторых других постулатов. Другими словами, это утверждение является в чистом виде эмпирическим обобщением, одной из интерпретаций, не противоречащих нашему опыту и другим знаниям.)

Действительно, если бы Универсум не был бы системой, то обнаружить этот факт мы бы просто не смогли! Ведь действительно любая информация, получаемая каким-либо одним элементом о состоянии другого, может быть лишь следствием существования того или иного взаимодействия. А если его нет, то и информации нет!

И вот тут я снова должен сослаться на знаменитый принцип Бора, согласно которому существующим мы имеем право считать лишь то, что наблюдаемо или может быть сделано таковым. Другими словами, мы ничего другого постулировать и не имеем права!

Значит, на самом деле исходным постулатом является не принцип системности, а принцип Бора. Подобно принципу Оккама не умножай сущностей без надобности, принцип Бора лежит в основе любого рационалистического образа мышления. Вот почему утверждение о тривиальности представления о мире, как о единой системе, является следствием принципа Бора, который вовсе не тривиален и многими может быть просто отвергнут!

И тем не менее, несмотря на его тривиальность, я специально выделяю постулат о системности (или принцип Бора, если угодно) как основополагающее утверждение современного рационализма. Тому есть достаточно оснований.

Во введении я говорил о том, что мировоззрение человека, восприятие окружающего определяется многими факторами. Рациональное восприятие реальности лишь одно из них. Но поскольку именно рациональная научная основа человеческой активности особенно в его взаимоотношениях с окружающей средой и есть фундамент его практической деятельности, поскольку она должна стать в современный век, по моему глубокому убеждению, и определяющей в формировании мировоззрения, то мне кажется особенно важным отделить все то, что опирается на эмпирические обобщения, от любых других утверждений, способных влиять на миропонимание и мировоззрение. И сегодня в этом я вижу прямую необходимость. Ибо разрушение единственно правильного марксистского мировоззрения порождает у нас в стране множество спекуляций самого разного толка.

Вот передо мной лежит талантливо написанная Р.Х. Лаздиным книга «Приглашение к переосмысливанию объективной реальности», выпущенная в 1992 году в Екатеринбурге. В ней утверждается, что Вселенная погружена в некий мир, который системой не является, который вечен, непознаваем и никем не сотворен. В этом мире царствует Бог, которого автор называет Энергией. Книга написана с использованием научной терминологии, показывающей, что автор не чужд современных знаний: он рассуждает о космогонических гипотезах, о расширяющейся Вселенной и других особенностях нашего мира, познанных наукой.

Приняв точку зрения, которую я развиваю, можно утверждать, что «Приглашение к переосмысливанию…» всего лишь изложение собственных фантазий автора, которые даже нельзя назвать гипотезами, ибо они никак не связаны с эмпирическим материалом. Обсуждение подобных конструкций лежит вне научных знаний, вне рационализма. Оно не несет никаких новых знаний и не может быть использовано человеком в его практической деятельности, например, для обеспечения стабильности своего существования на планете Земля. И таких работ, которые не могут не производить впечатления на неискушенного читателя, появляется все больше и больше. Я не сторонник запретов на любые субъективные интерпретации фактов, установленных наблюдениями. Но именно интерпретаций, а не утверждений нового Абсолюта, для которого важны не факты, а вера.

Примечание. В предыдущих главах я говорил о том, что элемент веры присутствует в любой научной дисциплине, ибо замкнутых систем аксиом не существует, и мы всегда вынуждены опираться на нечто правдоподо6ное. Но мы всегда должны стремиться к тому, чтобы таких утверждений было как можно меньше и чтобы они позволяли выстраивать определенную цепочку логических заключений, конечный шаг которой мы можем контролировать экспериментом или наблюдением.

Ну и, наконец, человек должен знать то, что ему реально доступно, к чему он может стремиться, для чего могут принести плод его усилия. И коль скоро Универсум – система, все элементы которой связаны взаимодействием, то в этих рамках мы можем расширить познание о системе и ее элементах и использовать эти знания в интересах человека. Именно в этом я вижу важнейшее значение принципа Бора, а значит, и постулата о системности.

4.2. Проблема локализации (выделения) элементов системы

Вторая причина, почему постулат системности включается в основу описания картины мира, мне представляется еще более важной. Утверждение того факта, что Универсум есть единая система, приводит к целому ряду следствий, анализ которых имеет не только общефилософское, но и практическое значение. Как мы увидим ниже, этот постулат ставит не только под сомнение некоторые факты, которые казались очевидными, но и позволяет увидеть их чисто субъективный характер.

Исследователь, перед которым стоит задача изучения свойств конкретного объекта, если он считает, что этот объект является частью системы, испытывающий непрерывное ее воздействие и воздействующий на нее, сталкивается с проблемой выделения объекта, его локализации, т. е. его изучения как самостоятельной системы. В рамках классического рационализма такой проблемы не возникало. Астроном, изучая движение светил, мог не задумываться о своих собственных взаимосвязях с движением планет или влияния на их движение вулканизма Луны. В таком же положении оказывался и энтомолог, изучавший под увеличительным стеклом распятую бабочку, хотя здесь связи и более очевидны и его эксперимент может иметь разнообразные последствия. В самом деле, ведь уничтожая живое существо, наблюдатель вмешивается в эволюцию генофонда. Конечно это влияние столь ничтожно, что в условиях энтомологического эксперимента может не приниматься во внимание. Но оно существует и может проявиться на длительном интервале времени. Этот факт уже не раз обыгрывался писателями-фантастами.

Из числа подобных рассказов мне особенно запомнился один, в котором рассказывается о том, как некий джентльмен отправился на машине времени на сотни миллионов лет назад. И случайно нарушил основной запрет невмешательства: он раздавил какую-то козявку. Вернувшись благополучно в свой старый мир, путешественник застал его вроде бы в том же самом состоянии, в каком и оставил его до путешествия. Но все же этот мир оказался другим: в этом мире его самого уже не было!

Значит, связи существуют – прямые и обратные, и чем можно пренебрегать, а чем нельзя – такой вопрос должен решать сам исследователь! В зависимости от той цели, которую он преследует своим исследованием.

Выделение того или иного объекта исследования означает, что воздействие на него остальной части системы исследователь относит к числу внешних и фиксированных. А возможным воздействием на него наблюдателя, использующего определенный инструмент наблюдения (прибор), он пренебрегает. При этом делается еще одно важное предположение о том, что воздействие самого объекта на систему не меняет воздействия самой системы на выделяемый объект. Более точно: не делает это изменение сколь-нибудь значительным с точки зрения наблюдателя. Другими словами, выделение объекта исследования превращается в некий субъективный акт! Объект исследования существует не сам по себе как некая объективная реальность, существующая независимо от наблюдателя, а как составная часть системы, которая с определенной точностью, достаточной с точки зрения наблюдателя, может считаться независимым от наблюдателя, т. е. самостоятельным (локализованным) объектом исследования.

Таким образом, выделение объекта исследования носит, в том или ином смысле, асимптотический характер: если изменения вносимые локализацией, могут становиться значимыми для наблюдателя за пределами того временного интервала, который интересует исследователя, то выделение объекта возможно. И тогда мы можем говорить и о возможности выделения также и независимого наблюдателя и использовании всей технологии исследований, выработанной в рамках классического рационализма – технологии, основанной на четком отделении субъекта-исследователя от объекта исследования, о так называемом субъектно-объектном описании, о котором любят говорить философы.

Но оказывается, что эта проблема носит вполне прикладной, а не только философский характер. В последующем изложении я буду употреблять термины объект исследования, самостоятельная система и т. д., уже не делая оговорок об условном характере этих терминов, и надеюсь, что читатель будет об этом помнить.

Условность такого выделения означает, в частности, что могут существовать ситуации, в которых такая локализация невозможна в принципе, т. е. не существует такого временного интервала, на котором объект наблюдения мог бы считаться независимым от субъекта, т. е. от наблюдателя. Именно такое и произошло при исследовании природы света и излучения элементарных частиц и других явлений микромира. Позднее мы начали понимать, что проблема локализации объекта гораздо более общая, она не ограничивается только физикой, что она имеет не менее важное значение и для наук об обществе. Но об этом я буду говорить позднее. А пока что поясним сказанное на классическом примере, обсуждение которого началось еще в самом начале ХХ века.

Уже тогда возникли вопросы: электрон – частица или волна, фотон – частица или волна? С одной стороны, частица, и это показал Лебедев, доказавший в серии экспериментов существование давления света, давления, которое оказывают летящие фотоны. А с другой – это электромагнитная волна, распространяющаяся со скоростью света, способная к дифракции, к преломлению. И этот факт также был доказан точнейшими экспериментами. Аналогичный вопрос возникает и о природе электрона: что это, частица или волна?

И вот физики в 1920-х годах поняли, что означает такая дуальность. И это, может быть, было величайшим научным достижением за всю историю науки: они поняли, что вопрос поставлен просто неверно! Оказалось, что человечество впервые столкнулось с ситуацией, когда наблюдатель принципиально не может выделить наблюдаемый объект. Нельзя говорить об электроне или фотоне, существующем самому по себе, без связи его с другими элементами системы. Это как раз тот случай, когда локализация объекта, именуемого электрон, невозможна в принципе ни на каком временном интервале! Свойства электрона, если можно говорить о нем, как о самостоятельном объекте, зависят от того, как ведет себя наблюдатель. Если он использует дифракционную решетку, то он изучает не электрон: исследователь способен изучать свойства лишь системы электрон + дифракционная решетка. И обнаружив дифракционные полосы, он имеет право говорить об электроне как о волне. Если же наблюдатель использует камеру Вильсона, то это означает, что он изучает свойства системы электрон + камера Вильсона и, обнаруживая в ней следы летящих частиц, вправе сказать, что электрон – это частица.

В обоих случаях наблюдатель изучал две разные системы. И они-то и могли быть локализованы, т. е. выделены из Суперсистемы. Следует заметить, что в рассматриваемых ситуациях мы сталкиваемся с еще одной трудностью: на самом деле мы говорим о системах, в которых объединены элементы, необъединимые одновременно. В самом деле, наблюдатель, оперирующий тем или иным прибором, принадлежит к макромиру, а объект изучения – к микромиру, и описываются они на разных языках. Точнее, для их описания необходимы совершенно разные интерпретации. Но эта трудность скорее уже методическая, чем методологическая.

Вот здесь и возникает знаменитый принцип дополнительности Бора, который им самим формулируется примерно так: нельзя сколь-нибудь сложное явление микромира описать с помощью одного языка. На самом деле он гораздо глубже, чем это может показаться на первый взгляд, и заставляет нас совершенно по-иному, чем в классическом рационализме, ставить вопрос об Истине и Познании. Но об этом я буду говорить в следующем разделе.

А теперь вернемся к начальной мысли настоящего раздела, его основному постулату: все то, что доступно нашему наблюдению, представляет собой систему, а значит, и наблюдатель тоже принадлежит к этой системе, он ее элемент. Такое утверждение и есть расшифровка той фразы Гейзенберга, которую я привел в предыдущей главе и которая заставила меня в совершенно новом свете увидеть место исследователя и его возможности познания окружающего мира. Итак, знаменитая фраза Гейзенберга означает, что постороннего наблюдателя просто не существует. Он всего лишь абстракция, которую можно с пользой употреблять во многих ситуациях – и только! Но далеко не всегда: такая абстракция далеко не универсальна. Это означает также, что наблюдение и изучение системы, именуемой Вселенной или Универсумом, происходит изнутри. И наблюдатель как элемент системы обладает лишь вполне определенными и достаточно ограниченными возможностями (и способностями) познания.

4.3. Новое понимание Истины

Итак, однажды мы поняли, что человек лишь часть системы, что он развивается вместе с системой, оставаясь всегда ее составляющей, со всегда ограниченными возможностями воздействия на нее, в том числе и познания ее, т. е. способности предвидеть в ней происходящее (в зависимости от действий человека, в частности). Подчеркну – в том числе и познания! В самом деле, информация, полученная человеком о свойствах системы, и есть основа для воздействия на нее.

Вот почему говорить об Абсолютной Истине и об Абсолютном знании, доступном наблюдателю пусть даже в результате некоторого асимптотического процесса, также как и об Абсолютном Наблюдателе, тем более связывать с ним человека, мы не имеем никаких оснований эмпирического характера. В лучшем случае, мы можем принять эти Абсолюты в качестве дополнительной гипотезы, не подкрепленной какими-либо эмпирическими данными. Впрочем, для того чтобы объяснить то, что утверждает наука об окружающем мире, нам такой гипотезы и не требуется. Также как и Лапласу не требовалось гипотезы о Боге, когда он создавал свою космологическую гипотезу.

И, наконец, последнее: утверждать о существовании тех или иных явлений мы можем лишь тогда, когда они наблюдаемы или являются логическими следствиями эмпирических данных (обобщений, наблюдений). При таком образе мышления становится бессмысленным сам вопрос «а как есть на самом деле?» Мы можем говорить лишь о том, что мы способны наблюдать в той окрестности Универсума, которая нам доступна.

Бессмысленность самой постановки такого вопроса плохо согласуется с традиционным мышлением, апеллирующим к реальности, и тоже требует привычки и усваивается совсем не сразу (и не всеми)! Тем не менее, тезис о том, что каждый элемент системы из числа тех, кто обладает сознанием, способен получать информацию о системе лишь в тех пределах, которые определяются его положением в системе и уровнем его эволюционного развития, является одним из важнейших положений современного рационализма.

Таким образом то, чем современный рационализм качественно отличается от классического рационализма XVIII века состоит не только в том, что вместо классических представлений Евклида и Ньютона пришло неизмеримо более сложное видение мира, в котором классические представления являются приближенным описанием некоторых очень частных случаев, относящихся преимущественно к макромиру. Основное отличие состоит прежде всего в понимании принципиального отсутствия внешнего Абсолютного наблюдателя, которому постепенно становится доступной Абсолютная Истина, также как и самой Абсолютной Истины. Наблюдения и изучение системы Вселенная происходят изнутри ее, и наблюдениям доступно лишь то, что доступно, те возможности, которые сформировались у человеческого сознания в результате развития Вселенной и тех возможностей, которые постепенно приобретает наблюдатель, неотделимый от эволюционирующей системы. И нам неизвестно, принципиально неизвестно, где проходит граница доступного для человеческого познания! А тем более то, что однажды станет доступным. Мы принципиально не можем ответить на вопрос о том, сколь далеко пойдет развитие того элемента Суперсистемы, которого мы называем homo sapiens, сколь далеко он продвинется в приобретении информации о свойствах Суперсистемы и способности предсказать дальнейшее развитие ее или ее составных частей. Впрочем, такой вопрос и не столь уж важен, ибо, вероятнее всего, что область нашего понимания достаточно ограничена, нам доступны лишь локальные знания. Впрочем, только они и могут быть целенаправленно использованы человеком в течение того недолгого времени, что он пребывает во Вселенной. Во всяком случае, в обозримом будущем. Так трудно очерчиваемая область познания будет, конечно, расширяться, но до каких пределов и существует ли этот предел – нам неизвестно!

Я уже использовал весьма емкое понятие, введенное Вернадским, – эмпирическое обобщение. Этим термином принято называть некоторое утверждение, которое не противоречит нашему опыту. Но это еще не аксиома. Дело в том, что эмпирические обобщения еще не дают однозначной формулировки, не представляют собой окончательного утверждения, подобного аксиомам. Эмпирическое обобщение – лишь способ интерпретации опытных данных, поэтому оно, как правило, не единственное (для этих данных), поскольку совокупность опытных данных, на основе которых формулируется то или иное эмпирическое обобщение, принципиально не может быть полной. Поэтому любая интерпретация содержит дополнительный неформальный элемент, например, некоторые дополнительные гипотезы, которые есть результат интуиции, дополнительные домысливания типа: а почему бы и не так? И они, как правило, не проверяемы и лежат на совести исследователя, который их формулирует.

Таким образом, эмпирические обобщения – это субъективные интерпретации существующего, что означает, согласно Бору, интерпретации познаваемого, точнее – доступного наблюдению. Обо всем остальном в рамках научного знания мы просто не имеем права говорить, как о чем-то  определенном. Одним словом, любая аксиома есть эмпирическое обобщение, но не наоборот!

Вот здесь мне хотелось бы представить несколько по-иному принцип дополнительности Бора, утверждающего, что нельзя на одном языке описать любое достаточно сложное явление.

Примечание. Формулируя это утверждение, Бор имел в виду невозможность описать явления в микро- и макромире на одном языке (отсюда, как я понимаю, и происходит его принцип дополнительности). Но в действительности оно имеет более общий характер.

Эйнштейну принадлежит знаменитая фраза: «Как много мы знаем и как мало мы понимаем». Знание и понимание – это вовсе не одно и то же. Исключив из своего словаря такие понятия, как Абсолютное знание и Абсолютный Наблюдатель, мы неизбежно приходим к представлению о множественности пониманий, поскольку каждое из них связано с неповторимыми особенностями конкретных наблюдателей – не столько приборов, которыми они пользуются, сколько разумов. Но, тем не менее, той совокупности разумов, которую я позднее назову коллективным интеллектом, нельзя отказать в определенной целенаправленности усилий в поисках новых знаний, хотя современная наука часто напоминает стремление в темной комнате обнаружить черную кошку, не зная о том, существует ли она в ней! Значит, человеческие понимания обнаруживают некоторый общий вектор, связанный, может быть, не только с общими знаниями, но и интуицией – реальным, но малопонятным свойством человека, органически присущем его природе.

Взаимоотношение знания и понимания мне представляется неким наложением различных ракурсов рассмотрения явлений. Каждый из них несет определенную информацию – свою тень, а совокупность интерпретаций уже воспроизводит в сознании человека некую голограмму (пространственное, многомерное изображение), которую мы и называем пониманием. Мировоззренческий феномен современной науки я вижу как раз в том, что при множественности интерпретаций (в том числе и не научных) возникает, тем не менее, некая единая голографическая картина, которая и оказывает определяющее влияние на формирование современной цивилизации.

Когда я говорю о множественности интерпретаций, то тем самым подчеркиваю и множественность языков, ибо не отличаю интерпретацию от языка. Поэтому сказанное есть некая переформулировка принципа дополнительности Бора и, может быть, его небольшое расширение.

Итак, в современном рационализме исследователь и объект исследования связаны нерасторжимыми узами, заставляющими по-новому использовать и понятия Истины и Абсолюта. Четкое понимание этого факта, основанное на проверяемом эксперименте, и есть то принципиально новое, что вошло в сознание физиков и естествоиспытателей в ХХ веке.

Изменилось и представление о редукционизме и его месте в исследовательской деятельности. Он остается, разумеется, одним из мощнейших средств научного анализа. Сведение сложного к простому, даже элементарные интерпретации (физики говорят – демонстрация на пальцах) были, есть и всегда будут средствами познания. Но также как и принцип стороннего наблюдателя, который также навсегда останется в арсенале исследователя, редукционизм не является универсальным средством изучения сложных систем, он превращается в один из методов научного анализа.

Подробное обсуждение возможностей и перспектив развития редукционизма выходит за рамки данной работы. Мне хотелось бы только заметить, что уже высказанная мною идея теней, когда мы воссоздаем изучаемое явление по совокупности его изображений в разных ракурсах, тоже есть одна из форм редукционизма, его далеко идущее развитие.

Вопросу о редукционизме будет посвящен еще специальный раздел. Несмотря на коренную ломку наших фундаментальных представлений все то, о чем шла речь в данном параграфе, продолжает оставаться рационализмом: принимается существующим только то, что может быть наблюдаемым (только не внешним, а внутренним наблюдателем), логика была и остается единственным средством построения умозаключений также, как и эмпирические обобщения – единственным источником исходных постулатов.

Примечание. Но последнее вовсе не означает, что современный рационализм – единственный источник миропонимания и тех картин мира, которые слагаются в сознании человека. И далеко не только логика является их источником. Впрочем, об этом я уже говорил во введении. Сейчас же я хочу напомнить, что все эти другие источники не имеют никакого отношения к предмету данного сочинения.

4.4. Стохастичность и неопределенность

Часто рационализм путают с реализмом, дающим интерпретации той реальности, с которой человек непосредственно сталкивается. Такое отождествление далеко не всегда верно. Взаимоотношения рационализма и реализма значительно более сложные. Примером тому – проблемы стохастики и неопределенности.

В своей повседневной деятельности человек все время сталкивается со случайностью и неопределенностью, с невозможностью предсказать исход тех или иных событий. И вместе с тем, классический рационализм предлагает лишь вполне детерминированные схемы происходящего во Вселенной. Он убеждает своих последователей в предсказуемости событий, их определенной предначертанности, если угодно. А это противоречит естественному реализму!

Я думаю, что в основе варианта рационализма, возникшего в XVII-XVIII веках, лежит механицизм, выросший из небесной механики, которой оказалось под силу не просто описать движение планет, но и предсказывать их положение на много лет (образно говоря – на бесконечное количество лет) вперед с удивительной точностью. Своеобразная магия неба в сочетании с простотой его ньютоновского описания, может быть, и были источником классического рационализма. Вспомним, что большинство ученых эпохи Просвещения все известные тогда естественные науки смогли свести к механике.

Примечание. Хотя теории возмущений, оперировавшие со случайными воздействиями на механическую систему, родились также в XVIII веке, но они вполне вписывались в рамки классических схем: если произойдет случайное изменение положения элементов механической системы, то мы способны с любой точностью предсказать последствия этого случайного изменения. А причины случайных флуктуаций, также как и начальный импульс, запустивший весь механизм мироздания, не обсуждались. Они лежали вне науки Эпохи Просвещения.

Итак, классический рационализм по существу своему имел в своей основе представление о полном детерминизме. Полагалось (без обсуждения, как само собой понятное), что законы естествознания – это только детерминированные утверждения, согласно которым запущенный однажды механизм делает затем все остальное, все то, что происходит или должно произойти вполне однозначным и предсказуемым. Я, может быть, несколько утрирую уровень детерминистичности классического рационализма, ибо теория вероятностей родилась как-никак тоже в рамках классического рационализма. Но в целом именно определенность (может быть, лучше – отсутствие неопределенности) лежала в основе мировоззрения классического рационализма. Во всяком случае, все законы природы имели смысл, понимались лишь как вполне детерминированные утверждения, для которых образцом служили законы Ньютона, уравнения Максвелла и т. д. Представления о причинности классического рационализма были всегда неотделимы от понятия детерминизм, которое было ее синонимом. Связь между причиной и следствием не могла быть недетерминированной.

Я думаю, что сами представления детерминизма лежат в глубине, в основах человеческого мышления, присущие самой биологической природе человека, стремящегося, предвидя результаты своих действий, выбрать действия наиболее эффективные. Поэтому отождествление причинности и детерминизма носит скорее психологический, чем научный характер. Природа причинности гораздо глубже и она связана прежде всего с существованием временной последовательности событий – не может существовать события, которому не предшествует другое, которое мы и называем причиной. Отказ же от чисто детерминистического представления причинности требует не только мудрости, но и преодоления консервативности мышления.

Собственно и сегодня, в конце ХХ века, настоящий физический закон воспринимается большинством естественников только как вполне детерминированное утверждение – такова сила традиционного мышления. Вспомним, что гениальный Эйнштейн всю вторую половину своей жизни посвятил построению такой схемы физики, которая исключала бы из арсенала исследователя необходимость использовать вероятности и неопределенности. Вспомним также и его знаменитое изречение: «Бог не играет в кости!», чтобы лишний раз почувствовать, сколь глубоко классический рационализм вошел в плоть и кровь современного естествознания.

Может быть, представления классического рационализма следует сегодня излагать, используя несколько иную фразеологию. Так, например, можно говорить, что все процессы, протекающие во Вселенной, следуют некоторой программе, заложенной однажды в некий суперкомпьютер, и эта программа разворачивается перед глазами наблюдателя, который в силу той же программы обретает возможность получать об окружающем мире все больше и больше «объективной информации». Последние слова я взял в кавычки, ибо надеюсь, читатель понял из предыдущего параграфа, что я всячески избегаю пользоваться термином Абсолютная Истина, которая доступна только Абсолютному Наблюдателю. Но последний в принципе не может родиться в нашей непрерывно изменяющейся Вселенной.

Примечание. Впрочем, компьютерная интерпретация не лишена известного смысла, если только добавить, что в этом суперкомпьютере завелся компьютерный вирус с датчиком случайных чисел, который этот вирус все время вводит в программу. И тоже по случайному закону. Такая интерпретация не столь глупа, как это может показаться на первый взгляд.

Надо сказать, что неприятие языка стохастики как нормы для описания физического закона и сейчас весьма распространено среди физиков и математиков. Не так давно прошла весьма интересная дискуссия между одним из авторов теории катастроф, известным французским философом и математиком Рене Томом и Ильей Пригожиным, разрабатывающим идею рождения порядка из хаоса. Несмотря на мою глубокую убежденность в том, что в схемах Пригожина отсутствует достаточно ясное понимание различия между хаосом и порядком и, во всяком случае, достаточно четкое определение того и другого (если такое различие не есть просто игра определений), его концепция о роли случайных флуктуаций в процессах развития Универсума мне представляется предпочтительней категорического непризнания Томом использования терминов случайность и неопределенность в формулировках физических законов.

Аргументация в пользу такого утверждения непроста и далеко не всегда убедительна. Математик или физик всегда легко оперирует с вероятностными распределениями. Однако он чувствует известную неловкость, когда речь заходит о причинах появления стохастики в физических процессах. Такое происходит в силу того, что и на самом деле объяснить подобное обстоятельство совсем не просто (а может быть, и нельзя в рамках доступного). Это как раз тот случай, когда реализм – признание случайностей и неопределенностей, с которыми мы в нашей повседневной жизни имеем дело на каждом шагу, создает трудности рационалистическому мышлению. И тем не менее, признание права стохастичности и неопределенности быть важнейшими атрибутами современного рационализма, мне представляется абсолютно необходимым, хотя такое утверждение и требует известного обоснования. На уровне интуиции, разумеется.

Приведу сначала некоторое общефилософское соображение. Функционирование нашего мира мне кажется настолько сложным, а процессы его – столь мало изученными, что сама попытка ограничить формулирование его законов использованием одного языка чистого детерминизма мне представляется просто наивной. Также как и ссылки на принцип причинности, который традиционно объясняется на том же языке. Вспомним, наконец, тот же принцип дополнительности Бора – можно ли рассчитывать описать законы физики на языке чистого детерминизма? Не хочу спорить с Эйнштейном – Бог, может быть, и в самом деле не играет в кости, но описание законов физики требует использования всех языков, которыми обладает наука, в том числе и языка теории вероятностей. И все равно этого окажется мало!

И далее, все законы микромира описываются на языке теории вероятностей – другого описания мы просто не знаем и вряд ли можем сомневаться в справедливости того же уравнения Шредингера и других уравнений квантовой механики, которые оперируют только распределениями случайных величин. Ведь именно эти уравнения и лежат в основе расчета ядерных реакторов и атомной бомбы. И предсказывают развитие ядерных реакций с удивительной точностью несмотря на то, что они имеют дело только с распределениями случайных величин, т. е. с категориями стохастического порядка. Значит, необходимость использования вероятностных соображений для описания законов физики является очевидным эмпирическим обобщением. И может с полным правом войти в арсенал научных позиций современного рационализма. На этом же языке нам придется научиться формулировать и принцип причинности.

Но я уже обращал внимание на то, что одно и то же эмпирическое обобщение может порождать совершенно разные интерпретации. Утверждение, что без стохастического описания не могут быть сформулированы основные законы, управляющие развитием мира (Вселенной, Универсумом), вовсе не означает, что мы достаточно отчетливо представляем себе природу этой стохастичности. Фиксируя ее присутствие, по-новому понимая смысл причинности, мы, тем не менее, почти ничего не можем сказать об ее истоках. Ведь причинность, в частности ее появление в природе, тоже следствие причинности: она же возникла не просто так? В то же время существует целый ряд различных интерпретаций смысла стохастики и ее появления в природе, расширяющих наше интуитивное понимание происходящего. Остановимся на некоторых из них.

Иногда вероятностный характер тех или иных явлений связывают с недостаточным знанием прошлого, предыстории изучаемого процесса или условий его протекания. Так, например, поступают инженеры-гидрологи, считая случайным подземный сток, хотя он является прямой функцией погодных условий в предшествующие месяцы (или годы) и фильтрационных особенностей среды.

Примечание. Сложность этого понятия и его использования можно пояснить еще одним примером. Причиной появления растения служит семечко. Но судьба растения определяется еще множеством других факторов, о которых нам почти ничего не известно. Поэтому чаще всего мы их считаем случайными. Такая позиция удобна и дает удовлетворительные результаты для разнообразных предсказаний, столь нужных человеку. И так обстоит дело почти в любой ситуации.

Значительно содержательнее та интерпретация вероятностного характера ряда процессов, которую связывают (не всегда законно) с именем американского математика Фейгенбаума. Этот математик решал с помощью компьютера весьма тривиальную задачу отыскания точки пересечения наклонной прямой с вогнутой кривой. В своих расчетах он использовал простейшую итерационную схему (метод последовательных приближений). Ее эффективность и результаты зависели от угла наклона прямой, пересекающей эту вогнутую кривую.

При некоторых значениях угла наклона прямой численная схема переставала сходиться и образовывала последовательность чисел, неотличимую от случайных. Напечатанный в хороших журналах численный эксперимент Фейгенбаума произвел большое впечатление на математиков и породил обширную литературу. Экспериментально обнаруженный факт показался многим совершенно удивительным: вполне детерминированный алгоритм порождал некий случайный хаос! Этот результат сопоставили с тем свойством, которым обладает и странный аттрактор, когда траектории вполне детерминированного уравнения притягиваются внутрь некоторой зоны, где ведут себя как траектории случайного процесса. Но, наконец, вспомнили и о том, что еще в 1950-х годах многим вычислителям приходилось придумывать алгоритмы, воспроизводящие в вычислительной машине последовательности случайных чисел. И с этой работой вычислители прекрасно справлялись. Таким образом, оказывается, что вполне детерминированные процессы (алгоритмы) способны воспроизводить (порождать) процессы, обладающие всеми свойствами процессов вероятностной природы. Это обстоятельство является уже эмпирическим обобщением. Оно имеет очень глубокий смысл и даже может существенно расширить наше представление о сущности самого фундаментального понятия любого научного знания – принципа причинности.

Мне бы хотелось остановиться еще на одном обстоятельстве. Предположим, что Альберт Эйнштейн неправ и Бог на самом деле играет в кости. Другими словами, может быть, что случайность и неопределенность лежат в основе природы вещей. Мы видели, что случайность и неопределенность могут порождаться (и порождаются) нашим незнанием прошлого и специальной структурой детерминированных алгоритмов и многими другими факторами. Но ведь они могут быть и по существу? И такая гипотеза тоже ничему не противоречит. А детерминированность появляется лишь как некоторый акт усреднения, когда от микроописания мы переходим к макроописанию. Разве не говорит об этом принцип неопределенности Гейзенберга, который не позволяет – принципиально не позволяет – с  достаточной точностью фиксировать и положение частицы и ее импульс. А для совокупности частиц этот принцип мы можем игнорировать!

Заметим еще, что эти неопределенность и стохастичность есть та реальность, которую мы фиксируем в экспериментах, и она пронизывает все мироздание, достигая человека. Вспомним, например, что интенсивность мутагенеза зависит от температуры. А температура – это, в конечном счете, уровень хаоса, порожденного энергией случайного блуждания молекул. И никакое осреднение нас не спасает. Представить детерминированным это движение мы не можем – тоже в принципе! Может быть, этим и объясняется вероятностный характер наследственности – невозможность ее описания на чисто детерминистическом уровне?

Ну, а человек с его непредсказуемыми эмоциями, невероятным разнообразием вариантов поведения в одних и тех же условиях? Разве все это не проявление одного и того же начала – стохастичности и неопределенности, свойственных Природе? Я не претендую на полноту: никакая собственная субъективная интерпретация того эмпирического обобщения, которое я назвал стохастичностью и неопределенностью, присущих Природе, согласно принципу дополнительности, не может быть полной с точки зрения внутреннего наблюдателя.

Во всяком случае, современный рационализм не может игнорировать вероятностный характер многих процессов, протекающих в окружающем мире, и присутствие в них многих неопределенных факторов.

4.5. Отказ от тривиального представления о причинности

Ну, а что касается принципа причинности, то необходимо понять и принять его новое рационалистическое расширение и дать соответствующее определение, которое в духе современного рационализма не должно противоречить эмпирическому знанию. Закон причинности, как мне кажется, отражает наше представление о существовании некой зависимости настоящего от прошлого. Его нельзя доказать логически и вывести из каких-либо других аксиом. Или даже четко определить!

Принцип причинности еще только предстоит сформулироватъ. А сейчас нам следует набраться мужества, для того чтобы отказаться от того тривиального представления о причинности, когда нам кажется, что одни и те же причины, действующие на один и тот же объект, необходимо должны порождать одни и те же следствия. Так происходит часто в нашей повседневной жизни, но далеко не всегда. Нас непрерывно учит этому то, что мы называем РЕАЛЬНОСТЬЮ.

Точно также нам предстоит пересмотреть наше представление о возможности построения универсальных теорий. Любая физическая теория (схема) предполагает существование множества объектов с воспроизводимыми свойствами и взаимодействиями и повторяемость эксперимента. Но такое представление тоже может оказаться лишь очень условной интерпретацией. Более невероятная и более реалистическая точка зрения состоит в том, что мир наполнен уникальными объектами, которые связаны в единое целое уникальной системой связей. А это значит, что можно говорить лишь о похожести объектов. Может быть, такой релятивизм дает еще одну полезную интерпретацию картины мира. Но такое утверждение – не более чем вопрос к размышлению.

И последнее. Картина мира может быть изложена только на языке макромира. Но есть еще и микромир, и супермир. Как их изложить на языке макромира, который только и доступен сознанию человека? Это еще один проклятый вопрос. Подобные вопросы всегда будут мучить человека. И надо научиться жить, не имея на них достаточно полного ответа. Вернее, иметь ответы, позволяющие жить. Вот это и пытается делать современный рационализм. Я не хотел бы, чтобы последняя фраза заставила читателя увидеть во мне сухого прагматика.

 

Сдержание лекций разбросано по нескольким книгам Н.Н.Моисеева, консолидированное издание пока находится в стадии подготовки.

Для ознакомления с концепциями Н.Н.Моисеева хорошо подходит книга «Универсум.Информация.Общество», изданная редакцией журнала «Экология и жизнь» в 2001 году. Книгу можно приобрести в магазине электронных книг Литрес. Кроме того можно приоблести книгу в электронном виде можно здесь.


Никита Моисеев "Лекции по современному рационализму" 

21.08.2018, 1060 просмотров.


Нравится

Статьи
05.11.2018 20:31:36

Исходная атмосфера Земли, была гораздо богаче кислородом, чем принято считать

«Мы можем теперь с определенной уверенностью сказать, что многие ученые, изучающие происхождение жизни на Земле, просто выбрали неправильную атмосферу», — сказал Брюс Уотсон, профессор науки в Rensselaer.

углерод, Земля, атмосфера

05.11.2018 10:23:26

Жизнь может существовать на глубинах 10-15 км под землей

Новое исследование изотопного состава выходов глубинных пород показало, что их углеродный состав содержит следы метаболизма микроорганизмов. Некоторые животные (например, черви) могут жить на глубине в несколько километров. Микроорганизмы – гораздо глубже: исследователи Йельского университета нашли их следы на образце породы, находившейся на глубине около 20 километров. Во многом микроорганизмы остаются неисследованными, но, по разным оценкам, могут составлять от 2 до 19% всей биомассы Земли.

продукт, Планеты, микробы

02.11.2018 00:05:55

Что такое хорошая энергия? / Из книги The Triumph of the Sun

Ставка в выборе «правильной» энергетики велика – это триллионы долларов инвестиций и столь значимые направления усилий, как борьба с неоправданным разрастанием мегаполисов, охрана ценностей и интересов сельского населения, борьба с постоянно растущим разрывом между богатыми и бедными. Но, что важнее, правильный выбор делает энергию дешевле, а значит – доступнее.

Триумф солнечного века, The Triumph of the Sun

25.10.2018 00:02:00

Солнце и мы / Глава 2 книги "Триумф Солнца"

Продолжение публикации книги «Триумф Солнца». Прежде, чем начнется разговор о солнечной энергетике, автор знакомит нас со звездой по имени Солнце…. Лишь недавно, в 1992 году, т. е. почти «вчера», Галилей был реабилитирован Ватиканом «за неустанную тягу к истине». Наша Земля действительно не является центром Солнечной системы, так же как и Солнце со своими планетами не находится в центре нашей галактики…Человечеству сегодня угрожают три основные опасности: метеориты, изменение климата и атомная война.

книга Триумф Солнца

22.10.2018 19:50:15

ТРИУМФ СОЛНЦА - энергия нового столетия/ Главы из новой книги

Мы наничаем печтать главы из новой книги. Она содержит первый подробный учет развития солнечной энергетики, сделанный одним из пионеров революции в области возобновляемых источников энергии. Автор книги уверен, что сегодня появилась реальная возможность и готовность двигаться к жизни, которая находится в гармонии с природой Земли и Солнцем. От этого выигрывает не только климат, но и мы с вами, когда стремимся идти в ногу с Солнцем – звездой, постоянство и щедрость которой есть основа жизни на Земле. Используя эту энергию, солнечная энергетика – фотоэлектричество (PV) и тепловые коллекторы – уже вырабатывают общую мощность, близкую к тераватту, т. е. порядка 1000 ГВт, тогда как PV и ветряки создают уже более тераватта электрической мощности.

солнечная революция, солнечная энергетика

18.10.2018 13:33:51

Земля уже прогрелась на 1°C, катастрофические последствия

Удержание темпов глобального потепления на уровне 1,5 градуса возможно, но для этого потребуются немедленные действия

Земля, последствия, потепление

04.10.2018 23:05:35

Эволюционные технологии для биоцивилизации - Нобелевская по химии 2018

Дух Дарвина торжествует — «Направленная эволюция химических молекул» — формулировка награждения лауреатов Нобелевской премии 2018 года. За этими строчками — основы новой технологии, которая вскоре сможет кардинально настолько изменить принципы химического синтеза, что давняя мечта о смене тренда цивилизации машин и механизмов на природоподобный путь биологического синтеза, может стать реальностью.

нобелевская премия 2018, эволюция

RSS
Архив "Статьи"
Подписка на RSS
Реклама: