А.Л. Самсонов главный редактор журнала «Экология и жизнь»
Вопрос о том, нужна ли популяризация науке,
продолжает оставаться дискуссионным, во всяком случае для тех, кто занимается
наукой в России. Здесь популяризация часто становится прибежищем для самых
недобросовестных сюжетов, далеких от того, чем занимается современная наука.
Однако как придут в науку те, кто еще не знает, что это такое, какие задачи
ставят и решают ученые? Если об этом не говорить, наука может оказаться в
изоляции, и не только от молодежи, но и от общества в целом. Где это понимают,
там тиражи научно-популярных журналов растут из года в год, создаются новые
телепрограммы и сайты, посвященные популяризации знания. Вот почему не могу
согласиться с мнением Ю.Л. Менцина, сотрудника Государственного астрономического
института им. Штернберга (ГАИШ), заведующего Музеем истории университетской
обсерватории, высказанным в Интернете (см. Русский журнал, http://www.russ.ru/avtory/mencin_yulij,
от 3 апреля 2008) по поводу так называемых дилетантов. В ГАИШе есть ряд людей,
пишет Менцин, которые достойно и серьезно занимаются популяризацией науки. Но
иногда кажется, что своей прекрасной работой они только усугубляют ситуацию.
Хорошо, когда книгу, написанную таким специалистом, читает специалист, но ведь
они пишутся для любителей! А у тех возникает ощущение легкости. Так, читая о
споре академиков Черепащука и Логунова по поводу черных дыр, деталей спора
любитель не поймет, у него не хватит образования, но у него возникнет та самая
«легкость в мыслях необыкновенная» и убеждение, что он может посмотреть на эту
проблему и так, и сяк, и глазами академика Черепащука, и глазами академика
Логунова…
Наука и дилетанты
Дело в том, что дилетантами являются все люди без исключения, когда выходят за
пределы своей узкой специализации. И внутри этой специализации всегда в мире
найдется от 20 до 50 человек высшей квалификации, тогда как все остальные с их
точки зрения — дилетанты. Все научное сообщество можно разбить на весьма
малочисленные группы специалистов в своих областях, и каждая из этих групп будет
с трудом понимать остальных, так как все они — дилетанты с точки зрения коллег
из другой группы. Надо ученым знать, что делается в соседних лабораториях? —
Несомненно! Надо ли знать всем остальным? — Несомненно! Эти два ответа даны на
одном основании — на основании принципиальной открытости науки как общественной
практики. Научный метод принципиально опирается на возможности проверки
результатов, на их воспроизводимость — т. е. процедуру верификации. Кроме этого
необходимой является и процедура, в которой любое выдвинутое утверждение
подвергается опровержению — Карл Поппер назвал ее процедурой фальсификации.
Другое дело, что однажды пройдя эту процедуру, научное положение — теория или
совокупность фактов (эмпирическое обобщение) — входят в багаж науки, приобретая
некое сокращенное название, под которым специалисты имеют в виду именно то, что
было первоначально доказано. В то же время для всех остальных этот термин может
звучать менее определенно или вообще непонятно — с этого и начинаются
расхождения специалистов и дилетантов. И часто необходимо привлечь множество
дополнительных понятий для объяснения тех вещей, которые специалистам известны
как короткие формулы или вполне определенные термины. Более того, существует еще
более радикальное мнение, о котором упоминал Г.Г. Харди в своей «Апологии
математики»: «Государственные деятели презирают пишущих о политике, художники
презирают пишущих об искусстве. Врачи, физики или математики обычно испытывают
аналогичные чувства. Нет презрения более глубокого или в целом более
обоснованного, чем то, которое люди создающие испытывают по отношению к людям
объясняющим. Изложение чужих результатов, критика, оценка — работа для умов
второго сорта».Посмотрим подробнее на то, чем занимается популяризация. При
любой популяризации автор вынужден ходить кругами вокруг описываемого предмета,
для того чтобы, постепенно «сужая круги», приблизиться к центральной идее работы
(а это, как правило, то, что специалисты знают и без этого утомительного для них
кружения). На первый взгляд, этот человек должен заниматься переводом — с языка
науки на более понятный «всеобщий язык». Но при ближайшем рассмотрении
оказывается, что «функция перевода» — это отнюдь не основное занятие
популяризатора науки. Главное же заключено в том, что из его «хождения» вокруг
проблемы возникает полнота картины: специальная тема перестает казаться чем-то
уникальным, взявшимся ниоткуда, вписывается в общий контекст человеческих
знаний. По терминологии Умберто Эко, наука перестает казаться магией.
Возникающая полнота — вещь совсем не простая, поскольку всегда найдутся
ограничения, за гранью которых изложенные представления опрокидываются,
оказываются несправедливы. Одновременно полнота требует «увязки» предмета со
смежными дисциплинами, где те же самые вещи могут носить другие названия. И
тогда автор начинает устанавливать связи между понятиями разных областей, а
связи возникают порой неожиданные. В самой науке хорошо известно, что поиск
связей любой научной дисциплины с математикой необыкновенно продуктивен —
говорят даже, что в любой науке столько науки, сколько в ней математики. Речь
идет о том, что утверждения любой науки чрезвычайно полезно переформулировать на
языке математики. Однако и переформулировки на языках других дисциплин могут
дать самые неожиданные и весьма полезные результаты — от «чистой» теории, где
простая капля может вдруг стать образом ядра атома, до вполне прикладных вещей —
например, когда мы начинаем переводить все человеческие практики в выделения
парниковых газов, то неожиданно видим свое влияние на биосферу. В этом огромная
польза популяризации именно для самой науки, хотя, несомненно, и для тех, кто
смотрит на нее «со стороны».
Наука со стороны — ничего личного
Ученые, те, кто претворяет в жизнь научный метод, сегодня исчисляются
миллионами. Однако не надо путать науку как профессиональное занятие,
вознаграждаемое зарплатой, и науку как пристрастие, как область творчества и
вдохновения, где наградой является сама возможность творить. Различные взгляды
на науку существуют как некие оппозиции. Внутри самой науки наиболее часто
выделяют позиции наук естественных и гуманитарных (об этом разделении — статья
В.С. Жидкова «Две культуры на пороге третьего тысячелетия» «ЭиЖ», 1998, № 4), а
также выделяют науки точные и описательные; спорят также о разделении наук на
фундаментальные и прикладные. Снаружи (из слоев общества, далеких от науки)
наука представляется областью, где «работает» определение Ландау —
удовлетворяется любопытство частных лиц за счет государства. И при такой точке
зрения науке необходимо оправдание. Оно может заключаться, например, в том, что
ученые подобны пчелам, и разводить их, может быть, немного хлопотно, но зато
полезно, они приносят «мед» — научные открытия, которые можно использовать на
практике. Такой прагматический подход отстраняется от обсуждения того, какими
именно методами пользуются ученые; идеи, даже самые замечательные, в нем не
видны. Виден лишь результат. Характерно, что именно на результат, а не на
вынашивание какой-либо одной идеи нацелена и вся научная деятельность. Можно
сказать, что фундаментальную особенность научного подхода к любому вопросу
составляет то, что он не служит обоснованию той или иной, пусть самой
замечательной идеи, но состоит в создании по возможности полной системы
представлений о некоторой области, в которой связи явлений изучены на практике и
могут быть «в чистом виде» проверены в эксперименте. Можно сказать, что задачей
науки является объяснение известных связей и предсказание новых, пользуясь
логическими методами. Например, удачной была идея Коперника по поводу вращения
Земли вокруг Солнца, но астрономия выяснила и участие Земли в более сложных
движениях — Солнечной системы относительно центра галактики, не говоря уже о
движении самой галактики. С этой точки становится понятно, почему теология не
может войти в число наук — она основана на исходной гипотезе, которая, как
известно, не понадобилась Лапласу, и стремится получить все возможные следствия
из исследования этой гипотезы, не подвергая ее сомнению. Такого рода
аксиоматические конструкции исследуются математикой, в частности одна из них —
геометрия Евклида. Но никто уже не говорит, что это единственно возможная
геометрия. Более того, после Гёделя стало понятно, что ни одна логическая
конструкция не может быть полностью замкнутой — либо выясняется ее неполнота,
либо она приходит в противоречие с исходными посылками.
Наука — как музыка В самой науке все подвижно, нет раз и навсегда затверженных истин. Как
донести это представление до общества, сделать его основой рационального
мышления, если гораздо чаще человек привык опираться на «короткий набор» базовых
аксиом, лежащих в основании «здравого смысла»? По всей видимости, стройность и
последовательность той или иной теории иногда может объяснить ее лидирующее
место среди других теорий — тем, что она прокладывает наиболее короткий путь от
посылок к выводам. Однако именно современная наука знает, что далеко не все на
первый взгляд убедительные теории оказываются верны. У теологии, несомненно,
есть стройность и красота, свойственные и геометрии Евклида, и законам Архимеда.
Надо сказать, что многие известные ученые, например Ньютон или Эйлер, были
выдающимися теологами и внесли свою лепту в совершенство здания этой теории.
Однако это не более чем теория, построенная вокруг гипотезы, а не наука.
Возможность стать наукой в современном понимании заключается только в одном — в
отказе от доминирующей гипотезы, что для теологии очевидно невозможно. Что же
касается возможного, то такие приложения теологии, как понимание человеком
самого себя и своего окружения, в том числе понимание законов природы, общества
и мышления как связанных сущностей, давно уже требуют научного изучения и
изложения. Поскольку классическая психология в этом смысле слишком описательна,
а психоанализ слишком узок, имеет слишком прикладной оттенок, то вполне
возможно, что некая научная дисциплина займет эту вакансию (пространство
смыслов).В здоровом обществе процесс рождения идей, их отсеивания и вхождения в
обиход должен происходить естественным путем. В этом смысле эпоха Возрождения
дает как раз пример такого общества, в котором происходит расцвет — и науки и
искусства, когда нет «единственно правильной, потому что верной» точки зрения.
Метод науки как метод освобождения от господства предвзятых убеждений должен
широко распространяться в обществе, а не закрываться за створками своей
раковины. Именно это и должно становиться в конечном итоге предметом
популяризации как составной части самой науки! Если существуют науковедение как
рациональное занятие и аналитическая процедура, то почему не должна существовать
эмоциональная и моральная рефлексия науки как художественная практика? И эта
художественная практика может быть невероятно востребованной — о чем говорят
огромные тиражи научно-популярных журналов в совсем недалеком прошлом.
Превращать ученых в людей не от мира сего, в смешных чудаков — всего лишь один
из художественных приемов, но отнюдь не универсальный рецепт описания всей
полноты страстей, которые кипят в науке, как и в любой человеческой
деятельности. Подлинный ученый — поистине поэт своего дела, но чтобы увидеть всю
красоту его творений, эту поэзию надо научиться понимать. Популяризация служит и
такому пониманию науки — эстетическому. Престиж человека-творца в современной
культуре необычайно высок, но надо хорошо понимать, что наука только тогда
станет подлинной и действенной силой, когда сможет максимально использовать
творческий потенциал человека, его любознательность и желание творить.
Популяризация высвечивает индивидуальную сторону познавательного процесса и тем
дает прививку эстетики знания — понимания красоты устройства мира, восхищения
способностью познать эту красоту — тем, кому еще предстоит пройти по разным
дорогам этого мира, подрастающему поколению.
